Часть шестая

Целый день в работе. А потом... Холод башни въелся в кости глубже, чем запах Лао Дэна. Ночи в башне становились все мучительнее. Каждый раз приходя в эту башню прямиком из коморки свиньи, ее грызла совесть. Так и в этот раз. Сяо Лань не шевелилась. Сидела, прижавшись спиной к шершавой стене, колени подтянуты к подбородку. Слезы давно высохли, оставив на щеках стянутые дорожки соли и пыли. Рыдать больше не хотелось. Хотелось исчезнуть. Раствориться в этой темноте, как пыль в луче солнца. Время текло медленно, отмечая ударами сердца в висках: унижение... боль... страх... Слова Лао Дэна висели в воздухе, ядовитые и тяжелые: "Ты принадлежишь мне. Телом. Сердцем. Чем угодно. "Выражался он, пока вышвыривал ее за дверь. Рассвет застал ее в том же положении. Тело затекло, замерзло, каждое движение отдавалось болью в мышцах и свежих синяках. Но подняться и пойти в женскую казарму – значило встретить любопытные, а то и злорадные взгляды. Значило снова натянуть маску "все хорошо". А сил не было. Ни физических, ни душевных. Только пустота, густая и леденящая. Она выползла из башни с первыми лучами, сливаясь с тенями уходящей ночи. Пробралась к колодцу во дворе слуг, умылась ледяной водой, пока кожа не онемела. Попыталась привести в порядок платье, но воротник был измят, а завязки порваны – следы "ласки" Лао Дэна. Руки дрожали. Работа в тот день была кошмаром наяву. Лао Дэн сдержал "обещание": ей поручили чистить огромные медные котлы на кухне. Горячий пар, едкая щелочь, скользкая сажа. Руки, и без того избитые, покрылись ожогами и трещинами. Спина ныла от неудобной позы. Голова гудела от недосыпа и унижения. Она двигалась как автомат, мысленно отключившись от тела, которое было лишь источником боли и орудием для работы. Время от времени она ловила на себе взгляды. Поварихи перешептывались, бросая на ее высокий воротник и синяки под глазами понимающие, а то и презрительные взгляды. Младший поваренок, обычно болтливый, избегал ее. Она была прокаженной. Помеченной. Принадлежащей Лао Дэну. И все это знали. Сквозь туман усталости и боли пробивалась одна мысль, больше похожая на воспоминание: Башня. Вечер. Книга. Он. Мысль о теплом луче заката, о его тихом голосе, поправляющем иероглифы... Это был единственный лучик. Но теперь он обжигал. Потому что за ним стоял его взгляд. Взгляд Му Цина. Она видела его сегодня мельком, когда таскала ведро с золой. Он стоял в тени арки, драил медную ручку двери. Их глаза встретились на долю секунды. Она успела увидеть в его взгляде не жалость – что было бы невыносимо – а ярость. Слепую, немую, сжатую в кулаки ярость. Он знал. Знает цену его спасения. И этот взгляд стал последней каплей. Стыд, горечь, ощущение собственной оскверненности накрыли ее с головой. Она не могла. Не могла прийти в их башню, сесть рядом, открыть книгу и делать вид, что все в порядке. Не могла позволить ему смотреть на нее с этой яростью и... и чем-то еще, что было еще страшнее. Не могла терпеть его молчаливое понимание, его попытки помочь краюхой хлеба. Это было хуже, чем прикосновения Лао Дэна. Потому что это напоминало ей о том, что она была другой до всего этого. О том, что было что-то чистое, что он видел и... и ценил? А теперь она чувствовала себя только грязью. Грязью, которой не место рядом с ним и его книгой. Солнце клонилось к закату, окрашивая двор в золото и багрянец. Обычно в это время она уже кралась к башне, пряча книгу в складках платья, ощущая смесь страха и предвкушения. Сегодня она стояла у колодца, глядя в черную воду, отражавшую ее искаженное, бледное лицо и высокий, ненавистный воротник. "Иди," – шептал внутренний голос. Он ждет. "Ты обещала дочитать." "Не могу," – отвечала она сама себе. "Не вынесу его взгляда. Не вынесу, что он знает. Что он видит меня... такую." Она резко отвернулась от колодца и пошла. Но не в сторону дальней башни. В противоположную. В самый темный, самый запущенный угол сада, заросший диким шиповником и сорной травой. Она нашла полуразвалившуюся беседку, провалилась внутрь на груду прошлогодних листьев и снова сжалась в комок. Темнота сгущалась. Где-то далеко пробили колокола, возвещая вечернюю проверку. Она представила его. Му Цина. Сидящего в пыльной башне в луче заходящего солнца. С краюхой хлеба в руке. Ждущего. Сначала с нетерпением. Потом с тревогой. Потом... с пониманием. С той самой яростью и болью в глазах, которые она не могла вынести. Мысль о его ожидании, о его догадках (а он все догадался, он был слишком умен) стала невыносимой. В горле встал ком, горький и огромный. Она зажмурилась, впиваясь пальцами в колени, пытаясь заглушить вой, который рвался наружу. Но он вырвался. Тихий, сдавленный, как стон раненого зверя. Потом громче. Хриплый, разрывающийся. Она плакала не о боли, не о Лао Дэне. Она плакала о потере. О потере того хрупкого убежища, которое у них было. О потере возможности смотреть ему в глаза без стыда. О потере себя – той девчонки, которая могла спорить, улыбаться и принести дурацкий цветок. Лао Дэн отнял не только ее тело. Он отнял у нее башню. Он отнял у нее его. Она рыдала, захлебываясь слезами и пылью прошлогодних листьев, пока в горле не пересохло, а силы не иссякли окончательно. Вокруг царила кромешная тьма. Башня с книгой и закатом осталась в другом мире. В мире, куда ей теперь не было пути. Где-то в пыльной башне: Му Цин сидел на привычном месте. Солнечный луч давно погас. В руке он сжимал засохшую краюху хлеба. Он не ел. Просто сжимал, пока крошки не осыпались на пыльный пол. Шаги в коридоре заставляли его вздрагивать. Каждый раз. Но мимо проходили чужие шаги. Темнота сгущалась. Тишина давила, звонкая от отсутствия ее голоса, спотыкающегося на словах. Он знал. Знал, почему она не пришла. Знал цену ее отсутствия. И молчал. Сидел в темноте, сжимая хлеб и свою ярость, такую же бесполезную, как и он сам. Где-то в кармане лежал крошечный, нераспустившийся бутон полевого цветка, найденный утром у стены. Он хотел отдать его ей сегодня. Теперь бутон казался ему насмешкой. Он не ушел. Сидел до тех пор, пока холод камня не проник в самое нутро. Потом встал и вышел в черный зев коридора, оставив краюху хлеба и цветок на пыльном полу – немые свидетели разбитого убежища. Тень беседки стала чернильной, а холод пробирал до костей. Сяо Лань встряхнулась, как мокрая собака, пытаясь сбросить оцепенение. Колокола! Вечерняя проверка! Пропустить – означало новые наказания. Страх острый и знакомый, вонзился в ребра, заставив забыть о душевной боли в пользу инстинкта выживания. Она выскочила из развалин беседки, спотыкаясь о корни и цепляясь рваным рукавом за колючий шиповник. По двору слуг она бежала, прижимаясь к стенам, стараясь быть менее заметной. Дыхание сбивалось, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Мысли путались: Койка. Спрятаться. Не видеть никого. Особенно... Она свернула в знакомый узкий коридор, ведущий к женской казарме – самый короткий путь. Почти бежала, не глядя под ноги, только бы успеть. И врезалась во что-то твердое и неожиданное. Не в стену. В человека. "Ай!" Она отшатнулась, потеряв равновесие, и упала на колени. Больно стукнулась о каменный пол. Голова закружилась. Она подняла взгляд, и весь воздух вырвался из легких. Му Цин. Он стоял перед ней, перегородив узкий проход. Не в тени. Прямо под тусклой масляной лампой, что коптила на стене. Свет падал на его лицо – оно было бледным с резкими тенями под глазами. Губы сжаты в тонкую белую ниточку. Но самое страшное – глаза. Они горели. Не яростью, как утром. Холодным, мертвенным огнем абсолютного понимания и... разочарования? Отчаяния? Она не могла разобрать. Они прожигали ее насквозь. Он не помог ей подняться. Не отступил. Просто стоял. Молча. Его руки были сжаты в кулаки у бедер, и она видела, как дрожат сухожилия на сжатых костяшках. Он ждал. Ждал объяснения. Ждал хоть слова. Сяо Лань попыталась встать. Ноги не слушались. Она оперлась о холодный камень пола, чувствуя, как предательски дрожат руки. То ли от холода, то ли… "Где ты была?" – его голос прозвучал негромко, но в тишине коридора он грохнул, как обвал. Хриплый. Напряженный до предела. "В башне я ждал. До темноты. Где ты была, Сяо Лань?" Она опустила голову, глядя на его грубые сандалии, покрытые дворцовой пылью. Слова не шли. Горло сжалось. Что сказать? Я не могла прийти? Я не вынесла твоего взгляда? Я чувствую себя грязью, и мне стыдно перед тобой? Все это было правдой. И все это было невозможно выговорить. "Работала... – прошептала она в пол. Голос звучал чужим, лживым. – В дальнем зале Южного крыла. Весь день. Не успела... к проверке... вот и бегу..." Ложь вышла корявой, жалкой. Как и она сама. Му Цин не ответил. Тишина повисла между ними, густая, удушающая. Она чувствовала его взгляд на своей макушке, на дрожащих плечах. Чувствовала, как он видит сквозь ее жалкую ложь. Видит все. Лао Дэна. Ее страх. Ее стыд. Ее бегство от него в самый темный угол сада. Потом он сделал шаг. Не к ней. В сторону. Прижимаясь к стене, чтобы пройти мимо. Его рука в темноте на миг мелькнула перед ее лицом – не для помощи, просто жест, когда он отстранялся. "Проверка уже началась," – сказал он плоским, безжизненным тоном. Без упрека. Без злости. Просто констатация факта. И это было хуже всего. "Беги быстрее. Если не хочешь новых... наказаний." Он произнес последнее слово с ледяным ударением, которое заставило ее вздрогнуть. Потом он прошел мимо. Широким шагом. Не оглядываясь. Его тень на стене была огромной и черной, поглотившей тусклый свет лампы, прежде чем раствориться в темноте коридора. Сяо Лань осталась сидеть на холодном камне. Колени не просто подкосились, она не чувствовала ног. В ушах звенело от его последних слов. "Новых наказаний". Он знал. Он знал, чем пахнет ее одежда. И он ушел. Просто ушел. Не поправляя. Не ругая. Не протягивая руку. Как будто стер ее с лица земли своим молчаливым пониманием. Где-то вдалеке прозвучал резкий окрик старшего слуги – проверка в их секторе. Адреналин снова ударил в кровь. Она вскочил и бросилась бежать в сторону казармы, уже не прячась, но спотыкаясь о собственные ноги и подол платья. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и пылью, но она даже не пыталась их смахнуть. Его уход, его последний взгляд... это было больнее, чем все щипки Лао Дэна. Больнее следа зубов на шее. Голова ударилась о циновку слишком резко, как будто пытаясь выбить сковавшие тело ощущение – ледяное эхо его шагов, уходящих в темноту. Му Цин шел по темному коридору, но не видел стен. Перед глазами стоял один образ: Сяо Лань на коленях. Ее дрожь. Глаза, полные такого стыда и ужаса, что перехватывало дыхание. И эта жалкая, прозрачная ложь про работу... Что он чувствовал? Ярость пульсировала в висках, сжимала горло, заставляла кулаки неметь от силы сжатия. Он видел перед собой не Сяо Лань – он видел Лао Дэна. Его грязную ухмылку, его толстые пальцы, впивающиеся в ее хрупкие запястья, его рот, прижимающийся к ее шее... Желание убить было настолько конкретным, что он почти ощущал хруст кости под воображаемым ударом. Ярость на весь этот прогнивший дворец, где такое возможно. Но что он мог сделать? Ни защитить ее, ни остановить Лао Дэна, ни даже вытащить ее из этой трясины. Любое его действие – месть, попытка вмешательства – обрушилось бы на нее и на него самого с удесятеренной силой. Лао Дэн уничтожит их, как букашек. Эта осознанная, унизительная беспомощность была хуже любого удара. Он – нищий сын преступника, пыль под ногами. Его гнев ничего не стоил. Башня с книгой и закатом была последним чистым местом. Местом, где они были просто Му Цин и Сяо Лань, а не грязь и собственность Лао Дэна. Ее отсутствие сегодня – это капитуляция. Лао Дэн победил. Он вломился и в их башню, осквернил и ее. Му Цин чувствовал, как рушится последняя опора. Он ждал, надеялся... и получил лишь подтверждение самого страшного. Что дальше? Только бесконечный кошмар, где он обречен наблюдать, как ее ломают, и ненавидеть себя за свою бесполезность. А в груди – только ледяная пустота и гулкое эхо одного вопроса: Зачем? Зачем она это терпит? И единственный ответ, который приходил, был хуже любого удара: Ради него. И от этого было еще невыносимее.