Часть седьмая

Она несла воду. Не ведро – тяжелую, дубовую бадью, доверху наполненную студеной колодезной водой. Вес впивался в ладони, в предплечья, гнул спину дугой. Сандалии шлепали по отполированному до блеска мрамору парадной галереи, оставляя мокрые следы, которые тут же высыхали в утренней прохладе. Шлеп-шлеп-шлеп. Ритм каторги. Раннее утро. Свет. Он лился с высоченных потолков через узкие витражи, разбрасывая по полу цветные пятна – кроваво-красные, холодно-синие. Они падали на ее грубые сандалии, на подол простого серого платья, но никогда – на лицо. Она шла, опустив голову, глядя только на собственные ноги и на мокрый след, тянущийся за ней. Дворец просыпался где-то высоко, за толстыми стенами и резными ширмами. Слышался сдержанный смех, звон посуды, отдаленные команды. Мир господ. Ее мир был здесь, на полу. И он состоял из веса бадьи и скрипа собственных суставов. Шлеп-шлеп-шлеп. Плечи горели. Каждый шаг по идеально ровному, скользкому камню отдавался болью в пояснице. Она сжала ручки бадьи до побеления костяшек. Руки дрожали от напряжения. На левом запястье, чуть выше сжатых пальцев, синел четкий, четырехпалый отпечаток. Свежий. Рядом с ним – желтоватый след прошлой встречи. Она не смотрела на них. Привыкла. Как привыкла к высокому, наглухо застегнутому воротник. Запах мыла и воды не мог перебить призрачный противный шлейф. Дошла до поворота. Лестница. Не парадная, а узкая, служебная, винтовая, вырубленная в толще стены. Каменные ступени, стертые тысячами ног, были крутыми и скользкими от вечной сырости. Она остановилась, переводя дух. Голова слегка кружилась от недосыпа и тяжести. В горле стоял ком – не плача, просто усталости. Беспросветной. Подняла ногу. Поставила на первую ступень. Потянула бадью за собой. Дуб скрипнул о камень. Вода захлюпала, выплеснувшись через край, окатив ногу ледяной волной. Она вздрогнула, но не остановилась. Шаг. Толк бадьи вверх. Шаг. Толк. Каждый подъем – усилие всего тела. Каждый толк – удар по плечам, по спине. Дыхание стало частым, поверхностным, рваным. Пот выступил на лбу, слипся волосы у висков. Шлеп. Скрип. Хлюп. Где-то сверху донесся резкий окрик старшей служанки: "Сяо Лань! Куда запропастилась? Вода в покоях гостя на исходе!" Голос, как бич. Она не ответила. Просто прижала подбородок к груди, уперлась лбом в прохладный камень стен на секунду и полезла выше. Быстрее. Через боль. На площадке между этажами – крошечное окошко-бойница. Она поставила бадью на каменный выступ, едва не уронив. Схватилась за решетку окошка, судорожно глотая воздух. Ладони, стертые ручками бадьи, горели. В просвете бойницы мелькнул кусочек неба. Ярко-голубого. Свободного. Она закрыла глаза. На миг представила запах нагретой солнцем травы, а не затхлости камня. Шелест листьев, а не скрип бадьи. Но тут же в ноздри ударил знакомый, тошнотворный запах – смесь старой пыли, плесени и чего-то еще... Он витал здесь, возвращая в реальность. Она резко отдернула руку от решетки, как от раскаленного железа. Снова схватила бадью. Вес показался еще невыносимее. Лестница – бесконечнее. Шлеп. Скрип. Хлюп. Наконец, верхняя площадка. Длинный коридор к покоям важного гостя. Она поставила бадью, выпрямилась с тихим стоном. Спина онемела. Руки висели плетьми, пальцы не разгибались до конца. Она потянула их другой рукой, пытаясь вернуть чувствительность, размять затекшие мышцы. На запястье синяк вспыхнул свежей болью. В конце коридора мелькнула фигура. Она инстинктивно вжалась в стену, сердце бешено заколотилось. Он? Нет. Просто другой слуга, несший стопку белья. Он прошел мимо, не глядя на нее. Никто не смотрел. Она была частью пейзажа. Живой инструмент для переноски воды. Она подождала, пока шаги затихли. Взяла бадью снова. Последние метры. Дверь в гостевые покои была приоткрыта. Оттуда лился теплый воздух, пахнущий дорогими благовониями и едой. Чей-то бархатный смех. Она проскользнула внутрь, стараясь не скрипеть сандалиями, не расплескать воду. Поставила тяжелую бадью возле ширмы, рядом с пустым медным тазом для умывания. Ее задача – наполнить его. Вода должна быть свежей, прохладной. Всегда. Она зачерпнула медным ковшом. Раз. Второй. Третий. Вода с глухим плеском наполняла таз. Мускулы на руках дрожали от усилия. Капля пота скатилась по виску, упала на каменный пол. Она вытерла лоб тыльной стороной руки, оставив мокрую полосу на грязной коже. Выпрямилась. Таз полон. На мгновение ее взгляд упал на собственное отражение в чистой, холодной воде. Бледное лицо. Синяки под глазами. Глухо застегнутый воротник, скрывающий клеймо. Глаза... пустые. Как у рыбы на прилавке. Ни ярости, ни слез. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость. Из-за ширмы донесся голос гостя, лениво-барственный: "Слуга! Воды!" Она вздрогнула, отпрянув от таза. Не глядя больше на свое отражение, не глядя на роскошь комнаты, она схватила пустую бадью. Повернулась. И пошла обратно. К лестнице. К колодцу. К бесконечному кругу. Шлеп-шлеп-шлеп. Ее шаги были единственным звуком в ее мире. Мире воды, веса и синяков, скрытых под грубой тканью. Просто работа. Просто выживание. Один тяжелый шаг за другим. И так день за днем. Мытье полов сменялось протиранием пыли, оно в свою очередь – драиньем котлов до блеска. Очередной рассвет застал Сяо Лань у колодца. Руки, обожженные щелочью и покрытые трещинами от вчерашних котлов, ныли при каждом движении ведра. Голова тяжелая от недосыпа. Она мысленно готовилась к новому дню в аду – к списку грязных, изматывающих поручений, который Лао Дэн обязательно припасал для нее. Она пришла в прачечную дворца – свое сегодняшнее место каторги. Огромные чаны, горы грубого белья, запах щелока и пота. Но... Тишина. Чаны были пусты. Каменные полы вымыты до блеска, с аккуратными дорожками из сухой соломы, чтобы не скользить. Горы грязного белья... исчезли. На длинных дубовых столах аккуратными стопками лежало чистое, выстиранное, выглаженное белье. Даже медные котлы для кипячения начищены до зеркального блеска, отражая тусклый утренний свет из высоких окон. Сяо Лань замерла на пороге. Весло, которое она автоматически схватила по дороге, выпало из онемевших пальцей с глухим стуком. Она огляделась, не веря глазам. Где горы работы? Где старшая прачка с вечным ворчанием и списком поручений? Прачечная была пуста и... безупречна. "Чудеса, да?" – фыркнула другая служанка, проходя мимо с пустым корытом. Она бросила на Сяо Лань быстрый, оценивающий взгляд. "Кто-то вчера, видать, до полуночи тут вкалывал. Все до нитки перестирал, перегладил, полы отдраил. Старшая аж челюстью задвигала – ругаться не на что." Сяо Лань молча подняла весло. Сердце бешено колотилось. Кто? Первая мысль – Лао Дэн. Но зачем? Чтобы потом предъявить счет? Требовать "благодарности" за не сделанную работу? От этой мысли стало муторно. "Да не гляди ты так испуганно, – усмехнулась служанка. – Может, привидение дворовое сжалилось? Иди лучше в столовую, пока каша горячая. Тут тебе сегодня делать нечего." Она ушла, оставив Сяо Лань одну в чистой, тихой пустоте прачечной. Она осторожно прошлась между столами. Провела пальцем по стопке выглаженных простыней. Ткань была теплой, пахла солнцем и мылом. Кто-то действительно вывернулся здесь наизнанку. И сделал ее работу. Всю. Безупречно. Столовая. Обычно она приходила сюда одной из последних – либо из-за работы, либо потому, что боялась столкнуться с кем-то, особенно с... ним. Но сегодня она пришла рано. Воздух гудел от голосов, пах пареной репой, кашей и дешевым чаем. Она взяла свою порцию – миску пресной каши и чашку мутного чая – и села в дальнем углу, за пустой стол, стараясь стать невидимой. Ее глаза автоматически сканировали помещение. Искали его. Му Цина. Его угловатую фигуру, вечно ссутулившуюся под тяжестью невидимого груза, его темные, колючие волосы, его лицо, обычно искаженное либо яростью, либо каменным безразличием. Его не было. Не было среди тех, кто громко спорил у окна. Не было в очереди за добавкой. Не было в темном углу, где обычно он сидел, отвернувшись ото всех, быстро и зло уплетая свою порцию. Он исчез. Сяо Лань медленно ела пресную кашу. Вкуса не чувствовала. В голове крутилась одна мысль: Прачечная. Пустая, чистая прачечная. И его отсутствие здесь, в столовой, в обычное время. Слишком большое совпадение. Она вспомнила его кулаки, сжатые до белизны в темном коридоре. Его взгляд, полный немой ярости и... боли. За нее. Неужели...? Он? Он стирал белье до полуночи? Чистил котлы? Мыл полы? Зачем? Чтобы избавить ее от этого? Чтобы дать ей... передышку? Минутку тишины? Возможность поесть горячего? Мысль была одновременно невероятной и единственно возможной. Никто другой не стал бы так делать. Никто. Только он. Он, который ненавидел весь мир, который считал любое проявление слабости глупостью... Он потратил свою ночь, свои силы, чтобы ей было чуть легче. Чтобы она не сгибалась под тяжестью котлов сегодня. Горечь подступила к горлу. Не радость. Горечь и стыд. Он видел ее сломленной. Видел следы. Видел ее позор. И вместо того, чтобы отвернуться окончательно (как она боялась), он... помог. Молча. Не требуя ничего. Даже не показавшись ей на глаза. Он взял ее боль на свои плечи, добавив к своему и без того неподъемному грузу. Она отодвинула пустую миску. Чай остыл. Чувства переполняли ее – благодарность, смешанная с острой болью за него, стыд за свою слабость, страх перед Лао Дэном, который мог узнать... И горечь от того, что она не может даже сказать ему "спасибо". Не может найти его. Не может встретить его взгляд без этого всепоглощающего стыда. Сяо Лань вышла в коридор. Ей не нужно было в прачечную. Ей нужно было... куда? Где он? Что он делал сейчас? Таскал воду? Чистил конюшни? Драил полы в другом конце дворца, намеренно избегая ее? Она шла по холодным коридорам. Он был где-то здесь. Невидимый. Несущий ее боль вместе со своей. И эта незримая тяжесть его помощи была одновременно спасением и самым тяжелым грузом. Потому что платить за нее она могла только своим молчанием. И страхом, что Лао Дэн когда-нибудь узнает. Но теперь в голове зрел план. Несколько раз он засыпал раньше, чем успевал её выгнать. От большого количества алкоголя — его сон был настолько глубоким, что даже крушение дворца бы не разбудила его. В этом она убедилась, когда случайно уронила табуретку. В ночной тишине стук дерева был оглушительным и... Отдался эхом словно под полом пустое пространство. "Господин Лао Дэн?..." — она осторожно спросила. Тот лишь на мгновение перестал сопеть, дёрнулся и вовсе свалился головой на подушку, отвернулся к стене и захрапел. Тогда она и набралась смелости. Ещё раз постучала по половице, убедившись, что её догадка верна. Она схватила со стола палочки для еды и подковырнула дощечку. Внутри тайника лежали мешочек и бутылка алкоголя, явная ему не по карману, она была ещё не начата. Она покрутила бутылку, такую этикетку на видела только на приёме, затем развязал мешок, не подымаясь его в руки, как оказалось в нем лежало серебро, а сверху свиток. Она прикусила нижнюю губу, взглянула на спящую спину и развернула свиток. На нем стояла королевская печать, какой-то договор, написано что-то про ремонт, конюшни. Видимо, деньги были выделены на ремонт, но как так получилось, что он из прибрал? Может закупил не такие дорогие материалы. "Вот бы я могла полностью прочитать..." В очаге догорали последнии угли. Она поднялась с колен, прихватив с собой свиток, выбрала крайний уголек, который ещё не рассыпался, с острым кончиком. Затем присев у очага, чтобы было лучше видно стала перересовывать символы себе на ногу, от щиколотки до колена. И тут услышала, как он переворачивается на спину. Внутри все сжалось, она замерла. Он пару раз причмокнул, почесал живот и опять захрапел. В следующую секунду она убрала все как было, вернув его палочки в тарелку едой, которую он, вероятно, доест утром, и скрылась за дверью. Теперь осталось узнать, что в том свитке и чье это вино. Ведь это был её шанс. Шанс получить свободу.