Зимняя лихорадка и сарнорское прощание

Эймонд

***

Карта лежала на столе, освещённая тусклым светом свечей. Линии рек и очертания крепостей казались выжженными на пергаменте; деревянные фишки лагерей и восковые печати расставляли возможные ходы, как отметки на шахматной доске. Эймонд наклонился над картой, медленно водил пальцем по маршрутам марша и местам возможных засад речных лордов. За его спиной тихо потрескивал камин; в комнате слышался шорох пергамента и ритм его дыхания. Стопка писем на столе росла изо дня в день: ответы и доносы, просьбы и угрозы — от Ормунда Хайтауэра, от Джейсона Ланистера…и от Рейниры. Она ворвалась в столицу, окружённая сворой драконьих бастардов, — женщина, что взошла на трон через врата, которые его мать так покорно открыла. Джаспер Уайлд умудрился уместить весь этот позор в две сухие строки, отправленные прямо во время захвата; удивительных талантов был человек. Из всех этих писем складывалась одна ясная картина: их силы разбросаны по Вестеросу, Алисент спасла Эйгона и сама оказалась в руках врага, что теперь скрывается в лесах, Эймонд — в проклятом замке, а Рейнира заняла столицу. Но не смогла вернуть дочь. План, который они высиживали месяцами, сработал не так, как ожидалось. Рейнира продолжала строчить ему короткие, расчётливые послания, каждое из которых было либо шантажом, либо ультиматумом. Её требования сводились к одному: вернуть Джекейру — и взамен она отпустит мать, сестру, племянницу; вернуть наследницу — и его семья может уйти; вернуть дочь — и Драконий камень еще может стать их даром. Будто он мог поверить в обещания женщины чьего сына он убил. В последнем письме — угроза пламенем и кровью. Он прочёл все варианты и сложил их в одну линию: торг, шантаж, угроза. Ответ его был коротким и холодным. «Попробуй напасть, лже‑королева. И ты никогда её не увидишь». Более всего его раздражало даже не требование отдать жену, а то, что Рейнира сражалась за детей так, как его мать никогда бы не стала бы. Не сейчас и не за него. Зависть, жила в нем тихо — как искра, что разжигала злобу. Он гнал те мысли не позволяя себе тонуть в воспоминаниях о том, что был «запасным» или «лишним». Вопрос «зачем я появился на свет» остался без ответа, потому что сейчас важнее был вопрос «что теперь делать». Письма продолжали приходить. Ормунд Хайтауэр докладывал о движении речных лордов; Джейсон Ланнистер сообщал о непреклонности продвижения; шепоты шпионов говорили о казнях и переполненных темницах в столице. В ответ Эймонд не он летал на Вхагар, карал тех, кто отказывался склонить колено. Когда в военных советах звучали намеки — использовать его Джекейру как разменную монету — он едва не задушил Коля взглядом. Ему и самому следует держаться в стороне от неё, чтобы не совершить того, о чём потом придётся жалеть. Совсем как то, что он едва ее не придушил. Злость на ее предательство еще горела внутри.

***

Алис Риверс. Так теперь звали женщину, что когда‑то была женой его брата. Её чёрные волосы спадали тяжёлыми прядями, кожа была бледна, как у тех, кто слишком долго не видит солнца. В ней была тихая, неизменная уверенность того кто перестал бояться. Её привели в покои без лишней суеты. — Зачем ты здесь? — спросил он, когда её привели к нему в покои впервые. Даже не пытаясь сделать вид, что её не помнит. — Я здесь родилась. И здесь же служу повитухой и лекарем. Прохладное снисхождение в её голосе на мгновение вернуло его к прошлому — к тем дням, когда они привели ведьм в дома, надеясь выжать из них силу, им не понятную. Он мог бы уколоть её словами что говорила Джеки, о детях и предназначении, но не стал. То была не его женщина, тратить на нее слова было глупо. — Я хочу чтобы ты заботилась о моей жене, — говорит он, а затем добавляет с нажимом: — Так словно она твоя кровь. Она улыбнулась, и улыбка та была знающей; в ней ему виделась ирония. Знала ли она что они с Джеки нынче связаны кровью?

***

Харренхолл действительно был жутким местом — в каждом его камне, в каждой щели слышалась чья‑то агония. Коль говорил о том, что солдатам, расквартированным в стенах, мерещится всякое; Эймонд лишь отмахивался, но внутри что‑то тянуло, липко и неотступно. Он прятал эту тревогу под слоем молчаливой злобы, но злость уже не была чистой яростью — в ней жила усталость и горечь, как у человека, который слишком долго держал в себе боль. Он ненавидел Харренхолл не только как крепость, но и как символ своего шаткого положения. Здесь каждый шорох напоминал о том, как легко рушится власть. Он сеял террор вокруг, потому что страх был тем единственным инструментом, который ещё слушался его рук. В мыслях варились предательства — прежде всего матери, теперь запертой — и в этих мыслях рождалось не только гнев, но и горькое, почти детское желание увидеть Джекейру. Её образ, каким бы он ни был в памяти, умудрялся втоптать его в грязь снова и снова, даже через Алис — мать её, Риверс. — Она велела мне сделать вас своим, — заявляет ведьма, гадко улыбаясь. Эймонд почувствовал, как в груди снова защемило; боль была острой, как холодный нож. Он громко поставил кубок с вином на стол, чтобы заглушить собственный голос, который вдруг стал дрожать. — Но вы никогда не поддавались на мои чары. Только на ее. Голос Алис шелестел, и в этом шелесте было что‑то отрезвляющее. Эймонду стало хуже: не от страха, а от того, что в словах слышалась правда, которую он не хотел признавать. — Что-то я не припомню, чтобы твои чары помогли тебе родить дитя, ведьма, — сказал он, желая её поддеть, но в голосе проскользнула резкая нота, которую он не мог скрыть. — А я и не должна была рожать, — отвечает она невозмутимо. Эймонд усмехнулся, но усмешка была горькой. Он чувствовал, как внутри что‑то сжимается — не только гордость, но и старые раны. — Разве не таков был приказ вашего Бога? — Приказ был для них, а не для меня. Моей работой было воспитать. Тень гордости промелькнула в её словах, и Эймонд едва не скривился. В её спокойствии он слышал вызов, и это ещё сильнее разжигало в нём смесь раздражения и зависти. — Разве не ты ли сгинула в Гисе, хитрая ведьма? — спросил он немедля, вспоминая, что она уплыла с посольством на Гис, но назад так и не вернулась. — Не сгинула, а выждала момент. Чертова лиса. Эймонд почувствовал, как в груди поднимается волна — чего‑то близкого к отчаянию, что он привык прятать за гневом. Алис улыбнулась внезапно, словно прочитав его мысли, и добавила: — Мне всегда казалось что ваш сын отличался от других детей. Был добрее. Люди, живущие у Сарны, верили, что дети, рожденные от любви, красивы и душой, и телом. Эти слова ударили его сильнее, чем он ожидал. На мгновение он замер, глядя на неё холодно, но в этом взгляде уже была не только сталь, но и уязвимость. Он велел ей уйти, потому что не мог позволить себе слушать дальше — не сейчас. Стража докладывала, что Джекейра здорова и даже весела: сидит со старой служанкой в покоях, вышивает, слушает местные кривотолки, шутит. Так словно она вновь стала той простой девицей из захваченного храма. Эймонд отчего то часто вспоминал, как проста была его прежняя жизнь: меч, чертог, гордость. Он был воином, закалённым в битвах; теперь же ему приходилось плести интриги, низводить Рейниру, планировать наступления будучи в изгнании. Дни шли, сумрачные и тяжёлые. Ведьма‑лекарка бродила по коридорам замка, как неупокоенный дух; его жена отдалялась в своих маленьких радостях; а Эймонд, разъедаемый злостью, отдалялся от неё. Голоса в военном совете становились всё громче: Коль советовал идти навстречу войскам Хайтауэров, Гвейн просил выждать. Эймонд же взбирался на Вхагар и летел в разведку по речным землям, проводя в седле долгие часы, а потом изнуряя себя тренировками до тех пор, пока не валился без сил. А однажды утром сухой жар не вылил на его щеки яркий румянец. Мейстеры на то переглянулись с тревогой и настаивали на отдыхе; Эймонд раздраженно отмахнулся и снова взобрался в седло. Только поднявшись в воздух, он понял, что странная хворь, медленно охватывающая тело, не пройдёт сама собой. Из седла он свалился еле живой. Едва волоча ноги, добрёл до новоявленных покоев; последнее, что он услышал перед тем, как лихорадка утащила его в свои объятия, это возню похожую на лязг доспеха и спокойный голос Алис Риверс.

***

Усталость окутывала его, словно паутина — беззащитную муху. Кольчуга с рубахой липла к немытому телу. Чужая кровь и дорожная пыль пристали к лицу. Возвращаться с набега всегда было сложнее. Туда их вёл охотничий голод; обратно они возвращались сытыми, но с заметно поредевшими рядами, пусть и с захваченными рабами и другими трофеями менее удачливых врагов. В этот раз вдобавок ко всему солнце было к ним весьма немилосердно. Жара стояла, как в жерле вулкана. Когда перед ними отворили деревянные ворота, наружу хлынули дети и жёны. Воздух прорезали радостные крики. Он спешился, отдал поводья коня мальчишке, что спал на печи в его чертоге и помогал ведьме по хозяйству, и сразу заметил: пришёл один. Без неё. Это было на неё не похоже — пропускать радостные сборища. Его ведьма нашлась на скамье у его деревянного дома. Волосы лохматые, ворот красного платья сползал вниз, оголяя худое плечо. Она увлечённо сортировала травы, резво срезая всё ненужное маленьким ножичком. Спереди, на перевязи, у неё болталось драконье яйцо, что он ей подарил. Она носила его повсюду, словно младенца; видно было, что другие ведьмы завидовали. Какая краса: босая, с носом, перемазанным сажею. Живая, яркая, будто огонь. Аж сердце щемит от нежности. Услышав шаги, она наконец оторвалась от занятия. Сначала улыбнулась, увидев его, отложила ножичек и вспорхнула на ноги, словно птичка. Оглядела его с головы до ног, а потом — поклажу коня. — Варвар, что не тащит домой награбленное горе в семью. Пойдёшь ты по миру, коли не возьмёшься за ум, помяни моё слово, — проворчала она, но в голосе слышалась не злоба, а привычная насмешка. Он улыбнулся. С неё бы утащить весь караван. — Разве нас не прокормят твои лекарские таланты? Он лукавил, конечно. На деле его ведьма легко справлялась с лёгкими недугами, но серьёзные раны она не бралась лечить. Приходилось обращаться к ведьме брата — той, кого она терпеть не могла. Той, кого он собственноручно отобрал для своего брата, когда они выстроили юных дев в неровную шеренгу прямо на рассвете после набега на их храм. Напуганные, они жались друг к другу под палящим солнцем Сарнора. Долго он выспрашивал, кто из них сильнейшая ведьма, пока она сама не вышла вперёд, глядя на него так, словно он и ногтя на её мизинце не стоил. Но ему было всё равно. Раз сильная — значит, будет при брате. Себе он уже выбрал: темноволосую, темноглазую и дикую. Сам едва не пожалел, пока сажал её в клетку — так брыкалась она, орала бесконечно на своём весь день. А когда, утомившись, замолкла, просто скалилась , как гиена не спуская с него взгляд. Кто бы мог подумать, что она превратит его одинокую обитель в настоящий дом — место, куда ему захочется возвращаться. И всё же что‑то было не так. Вон как она сникла после его лукавого вопроса: сначала не пришла встречать его с толпой, теперь молча отвела глаза. Вернулась к скамье с травами и только махнула рукой. Он пообещал себе, что узнает, что её тяготит, после того как отмоется с дороги и передохнёт. Подарит ей свой подарок — большой неогранённый синий камень, самая ценная добыча их набега. Говорили, что такие носят лишь цари; кажется, иноземцы звали его сафир. Подарок достойный его ведьмы. Если бы он только спросил её тогда, не дожидаясь, пока она заговорит сама. Поздним вечером, когда на чертог опустилась темень и лишь пламя очага было их светилом, она заговорила ровно, спокойно, словно всё уже решено. Попросила разрешения плыть с посольством в Гис, чтобы посмотреть, какие они — их извечные враги. Брага горчила у него во рту, но он согласился. Она улыбнулась грустно, словно знала, каким будет его ответ. Поблагодарила и ушла в свой угол. Не шутила, не смеялась. Он даже не понял, что она ускользала от него. Жила с ним под одной крышей, ела за одним столом, крошила травы на снадобья, ходила на рынок — совсем как раньше. Да только уже была не его. И всякий раз, когда она спала, свернувшись в своём углу, он боролся с собой: так хотелось плюнуть на проклятие и взять её такой, какая она есть — живую, огненную; забраться ей под кожу, достать до самого нутра и стать одной душой навеки. Но нельзя было. Иначе она могла умереть в муках родильных, как те, что были до неё. Он не пережил бы, если бы она умерла. Не смог бы. И всё же он должен был понять. Если не сразу, то хотя бы тогда, когда она отказалась от сафира, что он ей преподнёс, сказав, что дар слишком ценен для неё — всё так же грустно улыбаясь и пряча взгляд. Или когда она сидела на скамье, тяжело вздыхая. Или когда пела ту песню, смысл которой он так и не понял, но всё равно замирал, впитывая каждое слово. О чём она пела тогда? Сколько бы он ни спрашивал, она лишь отмахивалась: «То лишь глупый сарнорский стих, хозяин очага. Не обращай внимания». Он лишь качал головой, обещая себе найти ей подарок, что утешит: драгоценности, шёлка — всё что угодно. Если бы он только знал. Мгновенье и Джекейра в красном платье будто растворилась и предстала перед ним женой вождя. Тонкий золотой обруч венчал голову новобрачной. Взгляд был устремлён к морю. — Дорогой брат, — обратилась она, едва заметив его, и у Эймонда внутри всё перевернулось. — Сестра, — отозвался он, вспоминая день, когда прыгнул в воду вслед за ней. Напрасно. Она давно всё решила. Оттого ли она прятала глаза, когда его подняли на борт дракара — кто теперь разберёт? Бриз играл в её волосах. Она поглаживала живот, в котором проросло семя брата, и он внезапно, даже для самого себя, потянулся к нему рукой. Видя, как она вздрагивает, она подняла на него дивные глаза, полные боли, и шепнула тихо: — Не надо.

***

Он приходит в себя на рассвете. Жизнь, которую он вырвал из лап смерти, пахнет кровью и отчаянием. Свет едва пробивается сквозь тяжёлую занавесь. Тяжёлое тело не желает двигаться. Он слышит тихую возню, а затем видит ведьму, подносящую чашу ко рту. — Пей, принц, то есть дар от Чардрева, — приговаривает она, и Эймонд бездумно глотает сладкую жидкость, вскоре вновь проваливаясь в сон. Когда он просыпается в следующий раз, за окном уже заходит солнце, окрашивая унылые покои в янтарный цвет. Он слышит, как ведьма возится с чем‑то в углу. — Ваша жена ушла, — говорит она, заставляя его поднять голову. Он реагирует незамедлительно. — Она не…? Короткая фраза режет сухое горло. Голос предаёт его; он хрипит и кашляет. Оказавшись рядом, ведьма суёт ему под нос чашу с отваром. Ухватившись за неё обеими руками, он делает пару жадных глотков. Красная, сладкая жидкость смазывает горло. — По воле Рглора вы выздоровели, и она не заразилась. Чего не могу сказать о ваших мейстерах. Заносчивость в её голосе заставляет его уставиться на нее холодно. Ведьма даже не думает изображать смущение. Вместо этого она возвращается к своим склянкам и внезапно произносит: — Ваша жена всегда была любимицей Владыки Света. Среди всех нас только ей одной он подарил и любовь, и высшую цель. Собравшись с силами, Эймонд наконец принимает сидячее положение. Обнаруживает, что всё это время лежал в засохшей крови. — Такое большая редкость, — добавляет ведьма совсем тихо, уставившись на что‑то за окном. Заставляя его гадать к чему были ее слова.

***

Чем бы ни была та странная хворь, через пару дней она спадает. В отличие от почивших мейстеров, Эймонд возвращается в строй. Военный совет, собранный в первый же полдень после пробуждения, быстро перерастает в горячее противостояние между Гвейном Хайтауэром и Кристеном Колем. — Нам нужно выступить навстречу войскам из Староместа, ваше высочество, — говорит Коль ровно и требовательно; в его голосе слышится привычная уверенность наставника. После Грачиного приюта Коль сомневался в нём, теперь же они все оказались по одну сторону — и сеяли смерть за короля, которого Эймонд едва не отправил на тот свет, если бы Коль не вмешался. — Только если вы хотите попасть в засаду к речным лордам и встретить бесславную кончину, — вкрадчиво отзывается Гвейн, потирая рыжую щетину на подбородке. — Вы предлагаете и дальше сидеть здесь и ждать, сир Гвейн? — холодно спрашивает Коль; между ним и Гвейном явно нет согласия. — Вовсе нет, лорд командующий. Я лишь предлагаю дождаться вестей от лазутчиков и известий о местонахождении Его милости короля, — отвечает Гвейн. Эймонд устало смотрит на карту Вестероса, разложенную перед ним. Король затерялся в лесах близ Королевской гавани, вместе с Ларисом Стронгом; он может быть где угодно. Эймонд уже не помнит, сколько раз сожалел, что не убил его сразу. — Нам незачем ждать. У нас есть преимущество, — говорит он спокойно, но в голосе слышится твёрдость. Он бросает на Коля заинтересованный взгляд. — Принцесса Джекейра… — начинает Коль, но замолкает, натыкаясь на свирепый взгляд Эймонда. Тот сжимает зубы, рука ложится на рукоять тёмного пламени на поясе. — Я не желаю больше слышать ни слова о своей жене на этом совете. Запомните это, сир, — произносит Эймонд ровно; в зале воцаряется гнетущая тишина. Коль опускает взгляд. — Прошу прощения, ваше высочество, — спустя некоторое время осторожно вмешивается Гвейн. — Сир Кристен — рыцарь, верный клятве; тонкости взаимоотношений с женщинами ему чужды. Эймонд замечает, как Коль бросает быстрый взгляд на Гвейна, и понимает: в словах скрыто больше, чем простая вежливость. Он не позволяет эмоциям захлестнуть себя. Мысли о Джекейре не отпускают его. Стражник у её двери докладывает: принцесса молчалива, возвращает подносы, не прикасается к еде; старая служанка твердит, что тоска её погубит. «Должно быть, сожалеет о том, что я выжил», — думает Эймонд, взбираясь на Вхагар. Драконица медленно набирает высоту, Харренхолл уменьшается до крошечной модели. Внизу мелькают леса и реки; холод пробирает его, напоминая о недавней хвори. Он смотрит вниз, думая о Джекейре: она была так весела — что могло измениться. Не в силах больше держать мысли в голове, Эймонд направляет драконицу к земле. Та, словно чувствуя его напряжение, громко рычит.

***

Ноги сами приводят его к дверям её покоев. Тревога за нее что росла и крепла внутри толкает в спину. Он желает убедиться, что с ней всё в порядке. Он так и поступит, а после уйдет. Стража, несущая караул у дверей, резко выпрямилась. Эймонд едва успевает сделать знак рукой, чтобы не шумели. Встаёт перед дверью, собираясь распахнуть её, и замирает с рукой на деревянной поверхности. До его слуха доносится её голос. Он узнаёт этот пронзительный восточный мотив и слова, что так и остались загадкой. На мгновение всё это кажется нереальным. Сейчас дверь раскроется, и он окажется на пороге своего чертога — там, где она поёт, глядя вдаль туманным взглядом. Захваченный этим видением, Эймонд так и стоит за дверью, прислушиваясь к её голосу что звучит так жалобно, что его чёрное сердце замирает. Рука, так и замершая на деревянной поверхности, медленно опускается вниз. Нерешительность сковывает его; он остаётся, пока голос не стихает, затем ещё немного — в надежде услышать его снова. Тихий скрежет металла — один из стражников осторожно переступает с ноги на ногу — возвращает его в реальность. Эймонд делает шаг назад, а после и вовсе резко разворачивается и спешит прочь, быстро шагая вниз по лестнице — подальше от свидетелей своей слабости. По дороге он едва не налетает на Алис Риверс, стоящую в темноте у самого подножия лестницы, словно ожидавшую. Он замедляет шаг, смотрит на неё сверху вниз и нацепляет маску холодного высокомерия. Та отходит в сторону, давая дорогу. Эймонд уже шагает мимо, оставляя её за спиной, когда она бросает ему в спину насмешливое: — Я начинаю думать, что любовь является гораздо большим испытанием нежели высшая цель. Раздражение вспыхивает в нем мгновенно. Эймонд резко останавливается, разворачиваясь к ней и говорит твердо: — Тебе лучше прекратить делать вид, что ты знаешь абсолютно всё, ведьма. Она лишь улыбается широко и открыто. — Я не знаю всего. Но я точно знаю, о чём пела ваша жена, — её самодовольный голос звучит как скрежет металла. — Оставь свои знания себе, иначе отправишься вслед за своими родичами, ведьма, — говорит он, не желая сдавать остатки достоинства, и, повернувшись, делает ещё пару шагов. — Это прощание, — не унимается она. И его неугомонное сердце пропускает удар. Против голоса ущемлённой гордости он останавливается. — Khodahafez на языке народа, живущего у Сарны, значит «пусть Бог тебя хранит». Так прощались с любимыми. Алис Риверс делает пару шагов к нему, обходит его и внезапно оказывается к нему слишком близко, так что он чувствует горький аромат трав, исходящий от неё. — «Прощай, любовь без дома И слёзы, не нашедшие плеча. Прощай, любовь бесплодная моя, Прощай, оставь мой мёртвый сад». Ведьма говорит и говорит, пока Эймонд увязает в осознании. Внутри, где‑то за солнечным сплетением, нещадно болит. — Ваша жена мне никогда особо не нравилась. Но даже мне было её жаль, — продолжает она, внимательно глядя в его глаза. Эймонд спрашивает холодно: — Тебе то что с того? — Я лишь помогаю Рглору, — отвечает она, усмехаясь, а затем добавляет серьёзно: — Вы напрасно ищете смысл в том, что навязали оковы вашего положения. Весь смысл здесь. Всегда был здесь. Алис Риверс качает головой в сторону покоев Джеки, сверкая ледяной синевой глаз. Эймонд стоит перед ней словно несмышленый ребёнок. Проходит мгновение, за ним другое. И он наконец поддаётся буре, бушующей внутри, устремляясь вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени. Бежит пролет за пролетом. Он задаст один вопрос. Всего один. Стража выпрямляется на посту. Мотая головой, Эймонд толкает тяжёлые дубовые двери и наконец врывается внутрь. Рыжее пламя очага озаряет сумрачные покои. Взгляд цепляется за её фигуру, застывшую у окна. Застигнутая врасплох, она замирает, уставившись на него. В глаза бросается смятая ночная рубашка, чуть спутанные волосы и осунувшийся вид. Эймонд делает шаг к ней, за ним другой. Решительность, что привела его сюда, испаряется под её изумлённым взглядом. Замечает, как она складывает руки на животе, словно не знает, куда их деть, затем пытается взять эмоции под контроль. Он обходит кровать под её внимательным взглядом и, оказавшись всего в паре шагов от неё, наконец задаёт свой вопрос: — С кем ты прощаешься на сей раз? Он не узнаёт свой голос в глухом звуке, вырвавшемся из его груди, но узнаёт её взгляд — туманный, полный боли, рвущийся сквозь контроль. Сердце заходится, когда она пытается поспешно отвернуться к окну; Эймонд останавливает её. Джеки замирает, опустив взгляд. — Посмотри на меня, Джеки, — просит он мягко. И когда она не реагирует, осторожно касается её подбородка кончиками пальцев, вынуждая её поднять глаза. — Ты прощаешься со мной, Джеки? — спрашивает он тихо. Она моргает часто‑часто; слёзы, что она так старалась скрыть, срываются из глаз. Алые губы дрожат. Она опускает голову, лихорадочно утирая слёзы; её молчание красноречивее любых слов. Эймонду кажется, что волна тепла затапливает нутро. — Почему ты прощаешься со мной? Вопрос, звучащий как мольба, скрытая за такими привычными фразами, прорезает тишину. Джеки давит слёзы, смотря куда‑то на воротник его дублета. У Эймонда сводит руки от желания её обнять. — Потому что ты не выберешь меня, — произносит она сдавленно. — Я уже выбрал тебя. Ты моя жена, — говорит он горячо, подаваясь вперёд. И замирает, видя, как её глаза вновь наполняются слезами. — Ты выбрал корону, Эймонд, ради ты убиваешь, погрузишься во тьму, превратившись в монстра. Грусть и смирение в её взгляде плещутся словно бурная река. Она кривится, словно стыдясь своих слёз. — Как я могу соперничать с короной? С властью? Я не смогла стать тебе любимой даже тогда, когда тебе всё это не нужно было? Что мне делать теперь, когда жертва принесена? Джеки сыплет вопросами, кривясь, сдерживая слёзы, что всё равно льются из глаз. Шмыгает, утирая покрасневший нос рукавом, и говорит: — Я так хотела от тебя ребёнка. Так старалась. Всегда была лёгкой и весёлой. Даже когда от тоски хотелось выть. Ждала, когда ты наконец сделаешь шаг. Но ты ничего не делал. Не брал других, но и меня не отпускал. Горькие слова льются потоком, раскрывая всю глубину её обиды. Эймонд молчит, смотря на то, как она глубоко вздыхает, пытаясь остановить новый поток слёз. И продолжает дрожащим голосом: — А потом, когда Рглор указал на твоего брата и я ушла, ты вдруг переменился. Смотрел так, словно это я тебя предала. Словно я была вещью, что ускользнула из твоей хватки. Рабыней, замахнувшейся слишком высоко. Волна возмущения поднимается внутри, и Эймонд наконец возражает: — Я лишь боялся, что ты умрёшь в родах, как те, что были до тебя. Боялся, что потеряю тебя. Она не верит. Кривится и говорит горько: — Но я не умерла в родах. Я умерла, когда пошла за тобой в горящее селение вместо того чтобы остаться рядом с сыном. На это он молчит, не в силах подобрать слова, способные передать всю его правду. Ведь всё было совсем не так. Он ведь тоже более всего на свете хотел быть с ней. Хотел, но ужасно боялся, что кровожадные боги приберут её к себе в наказание за жадность. Джекейра тем временем трактует его молчание по‑своему. Она утирает слёзы и теперь смотрит на него прямо, без утаек. Ждёт, когда он скажет хоть что‑нибудь. И ему хочется сказать так много: рассказать, как он привязался к ней почти сразу после того, как привёл её в свой чертог; как восхищался её силой и волей к жизни; как искал подарки и ценности, чтобы её порадовать, выражая, как ему казалось, свою признательность. Но слова застряли в глотке и не шли. И вместо этого он произносит самую непростую в своей простоте фразу: — Прости. Произносит, видя, как в глубине самых красивых глаз, что видел белый свет, горит неверие.

***