Часть 2. Затишье перед Неизбежным

Сентябрь 2013 года. Академия Блэквелл, Аркадия-Бэй. Лето сгорело быстро, как фитиль дешевой петарды, оставив после себя лишь теплые воспоминания и запах озона перед грозой. Сентябрь подкрался незаметно, окутав Аркадию-Бэй прохладной влагой и раскрасив листву первых деревьев в оттенки меди и золота. Для Хакса это означало начало нового этапа его маскарада – учебы в академии Блэквелл. Атмосфера старого кирпичного здания, пропитанная запахом пыли, полироли для дерева и юношеских амбиций, была ему до тошноты знакома. Такие же коридоры, только из стерильного металла и пластика, он исходил в своей юности в академии Первого Ордена. Принципы были те же: иерархия, борьба за статус, негласные правила. Только здесь оружием были не бластеры, а слухи и социальное давление. Примитивно, но эффективно. Ему было немного жаль, что его маленькая компания теперь была разделена стенами учебного заведения. Стеф Гингрич, с ее заразительной улыбкой и вечно взъерошенными волосами, уже окончила Блэквелл в прошлом году и теперь работала в местном магазине комиксов, копя деньги на колледж в Сиэтле. Хлою Прайс отчислили еще пару лет назад за то, что в ее понятии было «весельем», а в понятии директора Уэллса – «злостным нарушением устава и порчей имущества». Так что теперь их встречи проходили либо вечерами в «Двух китах», либо на выходных, когда они втроем погружались в миры, созданные воображением Стеф. Эти часы были для Хакса островком подлинности в море притворства. Тем не менее, он был генералом. А генерал умеет адаптироваться к любой среде. Из чистого аналитического интереса, чтобы понять, какой тип идеологической обработки здесь практикуют, он записался на самый популярный курс – фотографию у знаменитого Марка Джефферсона. Джефферсон был… интересен. Харизматичный, уверенный в себе, он с легкостью манипулировал вниманием аудитории, состоящей из восторженных студентов. Хакс видел таких людей раньше. Они умели говорить то, что от них хотели услышать, создавая культ личности вокруг себя. Джефферсон не командовал армиями, но он командовал умами, и Хакс не мог не признать его мастерства в этом, одновременно чувствуя холодное отвращение. Именно на одном из этих занятий он впервые по-настоящему заметил ее. Максин Колфилд. Она просила называть себя просто Макс. Тихая, почти незаметная девушка с короткой стрижкой каштановых волос и старым пленочным фотоаппаратом, с которым она, казалось, срослась. Она сидела в стороне, редко участвовала в общих дискуссиях, но когда Джефферсон разбирал ее работы, даже он не мог скрыть своего восхищения. В ее снимках было нечто большее, чем просто технически верная композиция. В них была душа. Для Хакса, чье восприятие фотографии всегда было утилитарным – разведданные, идентификация цели, протоколирование, – это было в новинку. Он привык видеть в изображении информацию. Макс же видела историю. Эмоцию. Момент, вырванный из потока времени. Они начали общаться случайно. Он сидел у фонтана во дворе кампуса, читая на планшете научную работу по квантовой запутанности, которая в этом мире считалась передовой теорией, а для него была детским лепетом. Макс подошла, чтобы сделать снимок белки, балансирующей на краю фонтана, и неловко извинилась, думая, что помешала ему. — Все в порядке, — сказал он, закрывая планшет. — Интересный ракурс. — Ох, спасибо, — пробормотала она, краснея. — Я просто… пытаюсь поймать момент. Они разговорились. Он задавал ей вопросы о выдержке, диафрагме, о выборе пленки. Его вопросы были не праздными, а точными, техническими. Он хотел понять механику процесса. Макс, видя его неподдельный интерес, постепенно раскрепостилась и начала объяснять. А потом он попросил посмотреть ее работы. Она показала ему снимок той самой белки, но не только. Были там фотографии ржавых качелей на закате, капли дождя на паутине, задумчивое лицо старика, сидящего на скамейке. Хакс молча листал их, и в его мозгу, привыкшем к схемам и отчетам, происходил сдвиг. Он вдруг понял, что красота может быть самоцелью, а не просто побочным продуктом функциональности. Он начал видеть. Не просто смотреть, а видеть. — Ты видишь мир иначе, — заключил он, возвращая ей фотографии. Это была не похвала, а констатация факта. — Наверное… — Макс смущенно пожала плечами. — А ты… ты очень серьезный. Они обменялись номерами. Просто на всякий случай. И стали иногда переписываться. Для Хакса общение с Макс стало своего рода медитацией, островком спокойствия посреди школьного хаоса. А хаоса хватало. В Блэквелле, как и в любой замкнутой системе, были свои хищники и свои жертвы. Нейтан Прескотт, отпрыск самой богатой и влиятельной семьи в Аркадии-Бэй, был главным хищником. Нервный, избалованный, с глазами, в которых плескалось безумие, он вел себя так, словно весь мир был куплен для него его отцом. Хаксу он не понравился с первого взгляда. В его вспышках ярости и неуверенности было что-то от Кайло Рена, но без его мощи и трагического размаха. Рен был сломленным, опасным инструментом в руках Сноука. Нейтан же был просто мерзким, капризным ребенком с доступом к деньгам и, как подозревал Хакс, к чему-то похуже. «Даже этот идиот в маске был приятнее», — с удивлением подумал Хакс однажды, наблюдая, как Нейтан орет на какую-то девушку в коридоре. Нейтан был слабым звеном. Опасным в своей непредсказуемости. Хакс старался держаться от него подальше, но занес его в мысленный список потенциальных угроз. Королевой же местного улья была Виктория Чейз. Амбициозная, язвительная и безжалостная в своем стремлении быть лучшей во всем. Она и ее свита из «Клуба Циклон» постоянно устраивали мелкие подставы и плели интриги. Хакс наблюдал за ее маневрами с холодным любопытством. Это было похоже на наблюдение за детьми, играющими в войну. Их тактика была грубой, их цели – ничтожными. Но он видел в Виктории ту же жажду признания, которая когда-то двигала им самим. Разница была в масштабах. Она хотела выиграть фотоконкурс. Он хотел командовать флотом, способным испепелять планеты. Порой, сидя в своей комнате поздно вечером и глядя на огни ночного города, он думал о той, другой жизни. Смог бы он там, в том мире, просто сидеть вот так и разговаривать с девушкой о красоте момента? Нет. В том мире красота была слабостью. Эмоции – уязвимостью. Каждый день был борьбой за выживание на вершине пищевой цепи. Он не жалел о той жизни. Но иногда призрак генерала Хакса смотрел на него из зеркала с немым укором. Близилось 21 сентября. День рождения Макс. Ей исполнялось восемнадцать. Совершеннолетие. Важная дата в этой культуре. И Хакс, к собственному удивлению, решил сделать ей сюрприз. Это было нелогично, нерационально, но ему хотелось. Хотелось сделать что-то хорошее для этого тихого человека, который, сам того не зная, открывал ему новую грань реальности. Используя свои аналитические способности и умение находить информацию, он провел несколько дней, изучая онлайн-аукционы и форумы коллекционеров. Он нашел то, что нужно. Не новую, но в идеальном коллекционном состоянии, эксклюзивную модель моментальной камеры, о которой Макс как-то упоминала в разговоре как о «святом Граале для хипстеров». Он не просто купил ее. Он организовал сложную цепочку доставки через нескольких посредников, чтобы посылка пришла вовремя, и вдобавок заказал огромную партию редкой пленки для нее. Это была почти военная операция, и он получил от ее планирования странное, давно забытое удовольствие. 21 сентября он отправил Макс сообщение: «Не занята сегодня после обеда? Хочу угостить тебя кофе в «Двух китах». Повод есть». Макс, ничего не подозревая, согласилась. В этот день в закусочной как раз была смена его мамы, Элеоноры. Хакс пришел заранее, оставил на кухне небольшой торт, который заказал в лучшей кондитерской Портленда, и припрятал подарок. Макс пришла вовремя. Она была в своей обычной одежде – джинсы, простая футболка с принтом оленя, – и выглядела немного растерянной. — Привет. Что за повод? — спросила она, садясь за столик, который Хакс занял в углу. Он молча положил на стол красиво упакованную коробку. — С восемнадцатилетием, Максин. Глаза Макс расширились от удивления. Она, кажется, совсем забыла, или, скорее, не ожидала, что кто-то, кроме родителей, вспомнит. — Хакс… ты не должен был… я… — Восемнадцать бывает один раз в жизни, — спокойно прервал ее он. — Открыть подарок – это приказ. Последние слова он произнес с едва заметной ироничной улыбкой, и Макс, фыркнув, начала аккуратно разрывать обертку. Когда она увидела камеру, она ахнула. Она осторожно взяла ее в руки, словно это было сокровище. — О боже… это же… «Полароид SX-70 Land Camera Sonar OneStep». Где ты ее достал? Они же невероятно редкие! — У меня свои источники, — уклончиво ответил Хакс. — И это еще не все. Он достал вторую коробку, набитую картриджами с пленкой. — Думаю, этого хватит на первое время. Макс смотрела то на камеру, то на него, и в ее глазах стояли слезы. — Я… я не знаю, что сказать. Это лучший подарок, который я когда-либо получала. Спасибо. Правда. В этот момент его мама вынесла торт с одной зажженной свечкой. — С днем рождения, милая, — тепло сказала Элеонора. — Армитаж все уши прожужжал про твой день рождения. Макс покраснела еще сильнее, но улыбалась. Они сидели, ели восхитительный шоколадный торт, и разговаривали. Хакс чувствовал себя странно… нормально. Почти как обычный подросток. Почти. И тут колокольчик над дверью звякнул, и в закусочную вошли Хлоя и Стеф. Они громко смеялись над какой-то шуткой, но смех Хлои оборвался на полуслове. Она замерла, увидев, кто сидит за столиком с Хаксом. Ее взгляд метнулся от Хакса к Макс, потом к торту на столе, и на ее лице отразилась сложная гамма чувств: шок, недоумение и застарелая обида. — Макс? Макс вздрогнула, услышав свое имя, и обернулась. Ее лицо побледнело. — Хлоя… Стеф удивленно переводила взгляд с одной на другую, потом на Хакса, который сохранял непроницаемое выражение лица, хотя внутри его аналитический центр лихорадочно обрабатывал новую информацию. Подруги детства. Конечно. Он должен был предположить. Колфилд. Прайс. Обе из Аркадии-Бэй. Вероятность их знакомства была высока. — Какого хрена? — голос Хлои был тихим, но в нем звенел металл. Она подошла к их столику, Стеф последовала за ней, выглядя обеспокоенной. — Так вот почему у тебя не было времени ответить ни на одно из моих гребаных сообщений за последние пять лет? Ты была занята… празднованием с ним? Она ткнула пальцем в сторону Хакса. — Хлоя, я… — начала Макс, но голос ее дрожал. Тут вмешался Хакс. Он встал, оказываясь между ними, но не как барьер, а как модератор. — Прайс, успокойся. Это моя инициатива. Я познакомился с Макс в Блэквелле. И я пригласил ее сюда, чтобы поздравить с днем рождения. Я не знал, что вы знакомы. Хлоя посмотрела на него, потом снова на Макс. Она вспомнила. Сегодня 21 сентября. День рождения ее бывшей лучшей подруги. Боль от предательства смешалась с чувством вины за то, что она сама чуть не забыла. — Ох. Точно. С днем рождения, — язвительно бросила она. — Хлоя, прости, — наконец выдавила из себя Макс. Ее голос окреп. — Мне жаль. Я знаю, я поступила ужасно. Когда я уехала в Сиэтл, я… я испугалась. Я была плохим другом. Мне нет оправдания. Но я правда очень скучала. Тишина в закусочной стала почти осязаемой. Элеонора и Джойс за стойкой напряженно наблюдали за сценой. Хлоя долго смотрела на Макс. Она видела ее раскаяние. Видела, что та вот-вот расплачется. Пять лет гнева и обиды боролись в ней с воспоминаниями о детстве, о пиратских сокровищах и клятвах быть подругами навсегда. Она тяжело вздохнула, выпуская напряжение. — Ладно, Колфилд. Проехали. Она повернулась к Хаксу. — А ты, рыжий партизан, мог бы и предупредить, что у тебя появилась новая подружка-фотограф. Напряжение лопнуло. Стеф рассмеялась первой, облегченно и заразительно. Макс улыбнулась сквозь слезы. Даже Хакс позволил себе легкую усмешку. — Я не докладываю о своих социальных связях, Прайс. Это неэффективно. — Ой, иди ты со своей эффективностью, генерал, — отмахнулась Хлоя, но уже беззлобно. Она плюхнулась на стул рядом с Макс. — Ну и где наши подарки? Мы не знали, так что с нас ничего. Вини своего конспиратора. Вечер превратился в нечто сумбурное и на удивление веселое. Стеф, как всегда, взяла на себя роль социального клея. Она тут же начала расспрашивать Макс о ее фотографиях, а потом с восторгом стала рассказывать о мире их настольной игры, предлагая Макс создать своего персонажа – может, иллюзиониста, который создает образы? Макс была очарована энтузиазмом и креативностью Стеф. Она никогда не встречала таких людей. Хлоя по большей части молчала, но ее молчание уже не было враждебным. Она наблюдала за Макс, за тем, как та общается с ее новыми друзьями. Она видела, что Макс изменилась. Стала еще тише, еще более неуверенной в себе. Но под этой оболочкой все еще была та самая Макс, с которой они когда-то делили все секреты. В какой-то момент в закусочную заехал отец Хакса, Брендан, чтобы забрать жену после смены. Он увидел своего сына в центре шумной компании из четырех совершенно разных девушек, которые смеялись и ели торт. Армитаж выглядел… счастливым. Расслабленным. Брендан обменялся улыбкой с женой. Они оба были рады, что их сын, такой серьезный и не по годам взрослый, наконец-то начал вести себя как обычный подросток. Хоть немного. Позже вечером, когда все разошлись, Хлоя сидела на капоте своего пикапа у маяка, глядя на звезды. Рядом с ней стояла Макс. Они долго молчали. — Я скучала по этому, — тихо сказала Макс. — Я тоже, — призналась Хлоя. — Слушай, я… вела себя как стерва. Прости. Просто… после того, как ты уехала, а потом исчезла Рэйчел… Она не договорила. Ей не нужно было. — Я знаю, — сказала Макс. — Я видела плакаты. Мне так жаль, Хлоя. Хлоя кивнула. — У меня теперь есть они. Хакс и Стеф. Они странные, но они… настоящие. Особенно Хакс. Он вроде как наш тактический центр. Никогда не знаешь, что у него на уме, но всегда знаешь, что он на твоей стороне. Она посмотрела на Макс. — Я не хочу снова тебя терять, Макс. — И не потеряешь, — твердо ответила Макс. — Обещаю. Хлоя решила. Она простит Макс. Окончательно. Ее маленькая, странная армия только что получила нового бойца. И это было хорошо. Потому что, глядя на темные воды залива, Хлоя чувствовала то же, что и Хакс: затишье было временным. И когда грянет буря, им понадобятся все, кто у них есть.