4. Я забываю обо всем рядом с ним

Разведка была окончена. Мы вернулись в лагерь спустя трое суток, измотанные, голодные, но живые. "Шепчущих" мы видели краем глаза — и этого было достаточно, чтобы понять: они — нечто совсем другое. Умнее. Быстрее. Подлые. Но сейчас не об этом. После возвращения Марк почти не отходил от меня. — Ты могла пострадать… Она была неадекватной. Я не должен был пускать её с нами. — Ты не должен был пускать никого, кто пытается разрушить то, что между нами, — шепнула я ему прямо в ухо. Он провёл пальцами по моим волосам, прижал к себе, и мы просто стояли, пока Лера и Стас наблюдали с лёгкими улыбками со стороны. Первый по-настоящему тёплый вечер. В лагере было жарко — не только из-за погоды. Я и Марк остались у костра после отбоя. Другие уже разошлись. Только мы и тихий треск огня. — Ты изменилась, — сказал он, глядя на меня. — Все изменились. Кто-то стал монстром. Кто-то стал сильнее. — А ты стала… невероятной, — он протянул руку и провёл пальцем по моему плечу. — Когда ты молчишь, я всё равно тебя слышу. А когда ты смотришь на меня… я забываю, что мир снаружи мёртв. Я тихо усмехнулась и посмотрела ему в глаза. — Ты слишком хорошо научился говорить красиво. — А ты всё ещё не веришь, что тебя можно любить по-настоящему? Он наклонился. Его губы коснулись моих медленно, с осторожностью, как будто он боялся разрушить момент. Но я ответила на поцелуй. Сначала мягко. Потом глубже. Его руки обвили мою талию, мои — легли на его грудь. В этот момент — никаких зомби, никакой Али, никакой боли. Только мы. Только тепло. Он повалил меня на покрывало у костра. Я чувствовала его дыхание, его руки, скользящие по моей коже. Он смотрел в глаза, не отрываясь. — Скажи, что ты моя. — Я твоя, — прошептала я, обнимая его сильнее. Мы не спали до рассвета. Но счастье редко длится долго. Утром, проходя мимо столовой, я услышала знакомый голос. — Марк заслуживает лучшее. Она — как тень. Ходит, молчит, дёргается. Это ненормально. Да и откуда нам знать, что она вообще не заражённая? Это была Аля. И она, как оказалось, говорила с Лерой. Я вошла. Смотрела ей прямо в глаза. — Слушай внимательно. Если ты ещё хоть раз скажешь что-то про меня, про Марка или попытаешься устроить очередную свою подлянку — я не убью тебя. Я сделаю хуже. Я оставлю тебя за забором ночью. И ты сама всё поймёшь. Она усмехнулась, но глаза дрогнули. — У тебя нет доказательств. — А у тебя — ни шанса. Он тебя не любит. И никогда не полюбит. Следующие дни были похожи на сон. Марк устроил мне сюрприз — мы пошли в закрытую часть лагеря, где когда-то был спортзал. Теперь это было просто заброшенное помещение. Он включил лампу, вытащил старую колонку, и начал проигрывать какую-то мелодию. Медленную, мягкую. Мы танцевали среди пыли и разрухи. — Знаешь, я бы хотел, чтобы мы встретились в другом мире, — сказал он. — Где у тебя есть семья, у меня — нормальная жизнь, и мы просто встречаемся после школы, а не убегаем от ходячих. — А мне нравится, что ты полюбил меня именно в этом мире. В грязи. В боли. По-настоящему. Он снова поцеловал меня. Долго. Страстно. Его руки были везде — в волосах, на талии, на бёдрах. Он поднял меня на руки и посадил на старый стол, не отрываясь от моих губ. Мы были голодны друг по другу, как люди, которые слишком долго жили среди мертвецов. Аля не сдалась. В ту же ночь, кто-то выломал дверь в нашу палатку, пока мы спали. Мы успели проснуться — и увидели, как кто-то в капюшоне выскочил наружу. Проверив вещи, я заметила, что пропала записка, которую Марк когда-то написал мне в детдоме, и патроны. На утро она «случайно» нашлась у Алии. И когда мы пытались поднять вопрос — она сказала: — Наверное, кто-то пытается меня подставить. Может, она сама положила это туда? Но на её лице не было страха. Только победа. Она знала — доказать мы ничего не можем. Настя сидела у меня на коленях вечером. Ей всё ещё снились кошмары, она боялась засыпать одна. Марк лежал рядом, обняв нас обеих. Мы были как семья. Я смотрела на них и понимала: пусть Аля строит козни, пусть мир рушится, пусть вокруг только боль и злоба — у меня есть за кого сражаться. И я не позволю никому разрушить то, что мы выстрадали.