6. Одержимость

Я проснулась от ощущения, что кто-то смотрел. Палатка была закрыта. Марк спал рядом, его рука обнимала меня крепко, как будто даже во сне он боялся меня потерять. Но где-то вдалеке — еле слышные шаги. Я вышла наружу. Пусто. Ночь. Дождь только закончился. Но в воздухе чувствовалось чужое присутствие. Утром, когда мы с Марком подошли на завтрак, все переглядывались. Странно. Не так, как обычно. Лера встретила нас взглядом, полным тревоги. — Ты должна это видеть, — прошептала она и протянула мне клочок бумаги. На нём было написано: "Когда тебя не будет, он быстро забудет. Он уже пробовал, ты просто не знаешь." К почерку — подделка. Словно написано моей рукой. Но хуже было не это. В лагере прошёл слух, что я якобы заметила заражение на себе и не сказала об этом. Марк был в ярости. — Это она. Очевидно. Она знала, что раз слух пойдёт, тебя изолируют. — Но как она пробралась? Бумага лежала в нашей палатке. — Кто-то помог ей. Или она делает это не одна. Именно в этот момент я поняла — речь уже не о ревности. Аля потеряла грань между желаниями и реальностью. Она не хотела быть с Марком. Она хотела, чтобы я исчезла. Но мы не отдалились. Наоборот — стали ближе. Ночью я легла на него, положив голову на его грудь. Он гладил мой волосы, поцеловал в лоб и сказал: — Я бы хотел, чтобы мы убежали отсюда. Только мы. К чёрту лагерь, к чёрту всех. Хочешь, Лена? Я молчала. Потому что хотела. Потому что боялась. Он наклонился ко мне, целовал мою шею, плечи, живот… Я чувствовала, как снова теряю контроль. Как всё сгорает внутри. В этот момент мир становился тихим, а я — живой, настоящей. Дыхание в дыхании, каждый наш стон — как доказательство того, что любовь в этом аду не просто возможна. Она спасительна. Но потом… случилось это. Утром, когда я вышла из палатки, ко мне подошёл Стас. Вид у него был мрачный. — Ты знаешь, что сегодня тебе выписали дежурство с Марком и… Алей? — Что? Кто подписал? — Аля и… один из старших. Подпись поставили — якобы ты согласилась. Я влетела в штаб, но было поздно. Смена уже записана. Аля стояла рядом с оружейкой, в облегающей куртке, будто собралась на свидание, а не на патруль. — Не бойся, Лена, — сказала она, когда вы встретились взглядами. — Я присмотрю за ним. А ты… отдохни. Думаю, тебе это полезно. Я не отпустила их. Я пошла за ними. Наблюдала издалека. Они шли по старой дороге к южной границе лагеря. Болтали. Смеялись. Она касалась его руки. Я не слышала, о чём говорили, но сердце сжималось. Я ушла. Не могла смотреть. Но через 20 минут он вернулся — один. — Я бросил смену. Сказал, что плохо себя чувствую. — Она к тебе лезла? — Пыталась. Я оттолкнул её. И она вдруг сказала… Он замолчал. — Что? — …что она “может сделать так, чтобы тебя не стало, и никто даже не заподозрит её”. Я похолодела. Пошла к ней ночью. Одна. Она сидела у костра, будто знала, что ты придёшь. Я села рядом. — Ты правда думаешь, что сможешь стереть меня? — Я уже начала, — прошептала она. — Ты не поняла, Лена. Я не хочу его. Я хочу, чтобы ты страдала. Ты не заслуживаешь любви. Ты не заслуживаешь его рук. Его губ. Его жизни. Ты просто… выжила. А я — должна была быть им всем. Но ты забрала его. А теперь — заплатишь. Я молча встала. Но теперь знала: она перешла грань. Это уже не игра. Это война. Я легла к Марку. Он чувствовал мою тревогу. — Ты дрожишь. — Я чувствую, что скоро всё изменится. — Я с тобой, — он прижал тебя к себе, целуя в висок. — Пока я жив — тебя никто не тронет. Я смотрела в потолок палатки. Я знала: Аля не остановится. И если она не отступит — я сделаешь то, чего она не ожидает.