Смена ролей

Робость Армина растаяла сахаром в горячем чае — за стеклом очков вспыхнула сталь решимости и тихий гнев. Бесит Арлерта, когда ему указывают. По плотно сжатым губам читаешь коротящий его психоз: надменничает, злится, сладкий такой в своём ангельском бешенстве. Никогда бы ты не подумала, что разъярённые ботаники бывают такими горячими. — Псинкам своим приказывай.  Слишком властно сказано. В ещё ломающемся молодом голосе уже сквозит мужественная сталь, ни единого подтона неуверенности ты не уловила в этих трёх словах.  Даже замешкалась во внезапном приступе смущения, растеряв за мгновение всю свою хватку: где это видано, чтобы пантеру за загривок хватал заяц? Это же ты гроза школы, это же тебе палец в рот не клади, а это умница-разумница Армин, и это он сейчас вжимает тебя грубо в парту.  Растерянность твоя — звучный смешок, что поддал случайно жару. Армин неправильно читает сигналы твоего тела, вообразив себе насмешку там, где её нет. Не на шутку взбеленился: жарко ему от злости, рассудок плавится, по венам, разъедая воспитанность, растекается кислота негодования и возмущения. Щёки воспылали праведным гневом, тонкие губы поджаты в строгой линии. И Армин, такой злой, сейчас тебе очень нравится.  А ты его только бесишь. Бесит его твоя дурацкая приторная жеманность. Почему другим её рассыпаешь щедро, а ему ни крошки жалкой за всё время не перепало? Бесит и твоя острая надменность во взгляде –  Армин помнит, как ты всегда смотрела на него, как на недостойного, жалкого, будто бы его существование вызывает у тебя отвращение. Бесит его и недоступность твоя искусственная – с чего вдруг решила, что являешься богиней школы?  Самопровозглашённая, будь уж тогда готова к свержению. Полетишь вниз, как и твоя чёртова юбка. Он её сдирает с треском, по швам где-то расходится дорогая ткань. Бренд, буквы витиеваты на этикетке, мода — да пошло всё к чёрту. Сейчас он взбудоражен другим: умом понимает, что к тебе только раздражение испытывает, но какого-то чёрта им ведёт возбуждение, что пухнет в штанах.  Понять бы, чем ты его так зацепила. Понять бы, почему хочется придушить тебя и заткнуть поцелуем. Жжётся в ладонях желание коснуться, сжать, наказать, сбить спесь поизощрённее. Цепкая ладонь с шеи скользит к подбородку. Большим пальцем Армин мнёт манящую сочность твоей нижней губы, смазывая ядрёного цвета помаду нарочито грязно — вульгарное движение доминанта, а не занудного ботаника. Весь лоск свой теперь перед ним растеряла — жалкая перед пугающе новой версией Армина. Действия его говорят громче любых слов – Арлерт хочет взять с тебя ответ за всю твою наглость. — Красивые губы… — спокойный шёпот не внушает тебе доверия. О каком доверии может идти речь, когда властным, медленным движением Армин погружает большой палец в жар твоего рта? Покорностью ты никогда не отличалась, но сейчас ты как кролик перед удавом – послушная, прирученная, смыкаешь алые губы у основания его пальца.  Такой откровенный символизм твоего послушания добивает остатки его сдержанности. Преступление и грех устоять перед твоей коварной, наигранной слабостью. Судорожный выдох поражения – тот самый звук, ради которого стоило всё затевать. Пока кончиком пальца Арлерт давит на твой непослушный язык, ты отвечаешь вызывающим толчком. Намекала ли ты на что-то – он не узнает. Армин вообще не особо искушён, полутонов не понимает, в искусстве намёков далеко не мастер. Ты либо в лоб ему скажи, либо помоги упрямцу догадаться, почему ты так его приласкала. – Приятно… – тонкий полумесяц упрямых губ дрогнул в слабой улыбке. В горле вмиг пересохло, а голова закружилась. В голосе царапнулась соблазнительная хрипотца, в штанах отозвалась вновь нытьём тяжёлая пульсация. Задёргался нервно кадык над белоснежным воротником. Свободной рукой Армин стянул очки, убрал в сторону бережно, выбесив уже тебя: ага, юбку твою рвать можно, а очки свои так трогательно нежно бережёт. Со вздохом взрослым пятернёй Армин откинул со лба взмокшие светлые пряди, поднял на тебя взгляд. Уже не мальчишеский, на бунтарский тоже не похоже. Хищный взгляд, пугающе взрослый. Вот тогда ты и пропала. Тогда и постигло тебя осознание – увязла ты в омуте этих глаз, даже не барахтаешься в поисках спасения. Ещё сотни раз готова списать у Армина все его контрольные, ещё тысячи раз готова на изощрённые провокации. Всё, что угодно, лишь бы видеть его таким. Таким, чёрт его побери, адски горячим и до тебя голодным. ~ Если у твоего безумия есть запах и вкус, то они несомненно принадлежат Арлерту. Невинность цветочного мыла, неуверенно сбрызнутая сверху каплей одеколона в смешной попытке казаться взрослее, губы вкуса колы и мятной жвачки. Совсем не те губы, что впитали в себя смоль и дым сигарет, а сладкая чистота, под которой прячется стерильная власть. Никто из вас двоих уже не вспомнит, кто первым начал атаку поцелуями: жадными, голодными, когда воздуха не хватает, но и отвлекаться на дыхание не хочется. Ты в них растеряла вдруг всю свою “самость”. Здесь больше нет тебя — тут кто-то другой. Податливый, ведомый, возжелавший то, что тебе не по зубам. Но печатью собственничества смазалась яркость твоей помады на упрямстве чужих губ, бельё беззастенчиво взмокло от наглых касаний. До исступления заныло внизу живота. Больше не хотелось быть собой. Все грани стёрлись, растворились в зыбкости момента: Армин вдруг забыл, что ты стерва, а ты забыла то, что он тот наивный дурачок, которого так приятно из раза в раз за нос водить. Терпение у вас лопнуло одновременно. Ты дёрнула Арлерта к себе за воротник, он же в отместку с мясом содрал пуговицу с твоей школьной блузки. Та пулей срикошетила на пол под ваши ноги. Да, там ей и место — рядом с вашим благоразумием, давно поверженным и валяющимся ненужной тряпкой. Даже солнце, кажется, покраснело от вашего разврата — смутившись, поспешило нырнуть за горизонт, путаясь в тенях деревьев за окном. Лучи его рассыпались по чужим узким плечам, скользнуло между тонких мужских ключиц – в полутьме этого таинства ты обкусываешь шею Арлерта, а он шипит, сминая ладонями по-хозяйски сладко твои ягодицы. Армин – смутьян, что срывает один за другим твои стоны, а ты, беспринципная и послушная его кукла, лезешь рукой в штаны, путаясь в тугой резинке боксеров острыми ноготками. Внезапный урок своеобразной анатомии, где вы оба – отличники. Внезапно знает Армин, где все твои точки невозврата. Маэстро, собрал все линии воедино. Взломал тебя, узнал, как сладко покусывать за ушко, известно ему теперь, что в шее ты слаба и поцелуи там — твой любимый наркотик. Всё просто с тобой оказалось, но и он сам не может устоять перед тобой. Кто он против твоих чар? «Что с ней не так, блин? Почему я так её хочу?» Война в светлой голове самая кровавая — разум и сердце ничто против бунта восставшего тела. Подавленные желания вырвались из ящика Пандоры, они сеют хаос, раздор и несут наказание. До костей пробирает колючая одержимость. Измят поролон слишком нарядного для школы лифчика – Арлерт, ненасытный и неприличный, вульгарно вобрал бусинки твоих грудей в горячий рот. Никакой деликатности и терпимости, никакой жалости к тебе у него не осталось: с влажным чавканьем он впился в твою грудь, оттягивая соски губами. Наверное, виной всему твоя отравляющая наглость – в глубоком поцелуе со она слюной скользнула, ядом парализуя всё его благоразумие. Армина Арлерта не узнать, и вдруг ясно тебе теперь, что под нежностью голубых глаз херувима прятался падший ангел. – Я тебя хочу, – рваное признание вместе с горячим дыханием обжигает твои ключицы. Дрожащими, нетерпеливыми руками Армин задрал твою измученную уже им же юбку до талии, обнажив гладкость молочной кожи. Нежное кружево трусиков с грубостью тянет, мнёт ластовицу. Ты зажала рот рукой – стесняешься вдруг быть громкой, давишь себя насильно, звуча слаще и нежнее. Карточным домиком посыпалась твоя попытка сжать бёдра — Армин, шулер наглый, уверенными движениями ладоней растолкал их, в хватке уверенной дёрнул тебя на себя, ближе к краю парты. И сел на колени вдруг перед тобой, склонившись верным рыцарем перед своей королевой. Объяснять, что он хочет сделать, не было сил, дожидаться разрешения — тем более. Псом преданным склонился, прижался горящей щекой, нежность внутренней стороны бедёр осыпая поцелуями.  Вздохнуть даже не дал — языком наметился точно и быстро, толкаясь по нежным складкам. Причмокнул неприлично, слизывая жадно сладость твоего возбуждения. Тебе осталось лишь изогнуться в пояснице, бёдрами двинуться податливо ближе. В голове застоялся пьяный туман. Невозможно все собрать мысли воедино – их всех кончиком языка взбудоражил и слизал Армин. Влажно. Грязно. Неприлично. И очень сладко. Оттенок стыдливо розового разлился по щекам — Арлерт тебя не отпускает. Плевать ему, что ты в судороге трясёшься — он ещё не закончил толкаться языком в твой жар, придавливая пульсирующий кончик клитора пальцем. Никто твоё тело так не любил раньше. Все парни как один теребили твоё тело и душу, пальцы их были сродни грубой наждачке. Никто из бывших не идёт в сравнение с Армином, внезапно бережным и голодным.  А он и сам будто под тяжёлым чем-то. Хмель покажется детской забавой по сравнению с эффектом от близости с тобой. Сошёл ли он с ума? Возможно. Он обдумает позже, почему сгоряча столько дров нарубил, и ему точно за себя будет стыдно, но сейчас он самовольно предпочёл травиться тобой.  Травиться сладостью твоего дыхания, припухлостью твоих губ, твоими царапинами неловкими по шее – собрал, как коллекционер, все трофеи, но всё ему мало. — Пусти меня. Шире ноги… — в рваном стоне сквозит нетерпеливое требование, уже давно не просьба. Арлерт в судорожном движении расталкивает твои колени, с шумным выдохом кусает нежную кожу, доводя тебя до удивлённого вздоха. Всего себя растерял: всю свою рассудительность, все свои обиды на тебя рассыпал, встав на колени перед тобой. Осталась только вспыльчивость, но и она щёлкнула пальцами, выключив свет в голове.  Катастрофа. Пачкает брюки, пред тобой склонившись добровольно — то ли безумец, то ли… Безумец. Определённо безумец. Ты уже не стесняешься быть громкой: отрывисто стонешь, сжимая светлую голову между бедёр. На затылок давишь, стерва, что уже вкусила адреналина: его пьянящая похоть, хаотично жадные движения языка, пугающая возможность быть застуканными — если рассудок это одежда, то ты в тот день растеряла её последние нити.  Голая, безнадёжно голая пред ним душой и телом, и бесстыдство – твоё второе имя. Губы сложились в улыбку полупьяную, в глазах затанцевал хмель – липкое чувство удовлетворения осело на дне живота, не давая тебе разрядки. Арлерт пальцами разводит складки, к клитору припадает губами. Встречается с тобой глазами случайно.  Ты вспыхнула румянцем. Его же движения стали жёстче. Острее. Глубже тебя опробовать.  — Армин… Зачем по имени его зовёшь? Сама не знаешь. Только сжимаешь пряди светлые между пальцев в бессильной ярости. А мучитель твой довольно урчит. Нравится ему то, как ты хрипишь, бьёшься в конвульсиях на его губах. Тряска твоего тела — его победа и искренний знак желания продолжения. Мысли ваши спутались — Армин мысли твои неосознанно читает, потому передышку ни себе, ни тебе довольной не даёт. Рваное шуршание одежды, очередные метки поспешных укусов на плечах и на шее, очередная неловкая встреча взглядами  — и Армин властно разворачивает тебя к себе спиной.  Ты даже дыхание задержала — не была готова к такой безграничной наглости в невинных голубых глазах. А он изучает тебя. Мягко ладонями скользит по телу, что ему было недоступно даже во влажных снах. Но теперь ты тут — тело твоё отдаётся жаром в кончиках пальцев, судорожно под щедрой плотью бьётся жизнь.  Он склоняется к твоему затылку, путается губами в волосах, осыпая их мягкость  медленными поцелуями. Дыханием горячим обдаёт, а ты таешь, ледышка, таешь под касаниями того, кого презирала. Широкой ладонью по пояснице обманчиво нежно поглаживает, давит — хочет, чтобы ты выгнулась сама ему навстречу.  Второй рукой он мнёт твою грудь. — Хватит мои сиськи мять! — кисло шипишь, а Арлерт звучно заулыбался. Естественно, что он поступит наоборот. Чего-то другого ожидала? — Прости, что сказала? — уточнил с наигранной наивностью, вжавшись в тебя бёдрами, толкнувшись показательно. Посмел вновь заткнуть, оставив выигрышный ход за ним. Гадёныш.