Часть 4

Ночь в Больнице Святого Мунго вопреки всем ожиданиям выдалась пугающе, почти неестественно тихой. Никаких экстренных поступлений из Аврората, о которых так переживал Гарри, никаких прорвавшихся древних заклятий или внезапных кризисов у тяжелых больных после полуночи. Четвертый этаж, обычно пульсирующий скрытой тревогой и глухими криками, погрузился в глубокую, ровную полудрему. В длинных коридорах погасили яркие магические факелы, оставив лишь редкие, тусклые люминесцентные кристаллы. Они отбрасывали на вымытый до блеска линолеум длинные, неподвижные тени, превращая двери палат в монотонный ряд серых прямоугольников. Гермиона Грейнджер заступила на пост в одиннадцать вечера. Для неё эта тишина не была благословением; скорее наоборот, отсутствие действия превращало ночную смену в изощренное испытание на выносливость. Когда руки заняты делом, разум концентрируется на формулах, латинских корнях заклинаний и движениях палочки, но в абсолютном бездействии усталость, копившаяся неделями, наваливалась свинцовой, удушливой плитой. Она сидела на дежурном посту — небольшом островке света посреди темного коридора. Перед ней аккуратной стопкой лежали чистые бланки медицинских карт, приготовленные для утреннего обхода, и тяжелая чернильница с несмываемыми фиолетовыми чернилами. Воздух вокруг был пропитан застойными запахами сушеной лаванды, стерилизующих растворов и пергамента. Глаза Гермионы нестерпимо пекли от сухости. Она потерла веки тыльной стороной ладони, но это принесло лишь временное облегчение — строчки в раскрытом справочнике по редким ядам то и дело расплывались, превращаясь в нечитаемые серые пятна. Ей казалось, что её тело весит втрое больше обычного. Каждая мысль ворочалась в голове с огромным трудом. Еще несколько часов назад в уютном, пахнущем имбирным печеньем доме Гарри и Джинни она отчаянно мечтала о побеге в эту стерильную медицинскую реальность, но сейчас, умирая от усталости, она грезила лишь о своей тесной постели в комнате отдыха интернов. Дверь ординаторской тихо скрипнула, нарушив монотонную тишину. Из темноты кабинета вышел Майкл Корнер — её сокурсник по Хогвартсу, а ныне такой же измотанный интерн отделения магических травм. Он выглядел не лучше Гермионы: мантия помята, воротник расстегнут, а под глазами залегли глубокие тени. В руках он держал две толстостенные глиняные кружки, от которых поднимался густой пар. — Если я не выпью это прямо сейчас, я трансфигурирую этот пост в спальный мешок и лягу здесь, — хрипло произнес Майкл, пододвигая к Гермионе одну из кружек. — Держи. Бодрящее зелье, разбавленное черным чаем. На вкус как подошва драконьего сапога, но мозги прочищает на раз. Гермиона благодарно улыбнулась, обхватив теплыми пальцами шершавую глину. Сделав маленький глоток, она поморщилась — зелье обожгло горло характерным привкусом сушеной цедры и порошка из крыльев златоглазки. — Спасибо, Майкл. Это как раз то, что нужно. В отделении тишина? — Полная, — Майкл облокотился на стойку поста, глядя на темный коридор. — Даже в шестой палате старик с драконьей оспой перестал бредить. Целитель Блэйк ушел к себе в кабинет еще в полночь, сказал вызывать его только в случае, если кто-то начнет превращаться в сквиба. Знаешь, эта тишина меня пугает. Напоминает затишье перед бурей. — Не каркай, — Гермиона слабо щелкнула пальцами по краю его кружки. — Нам осталось продержаться всего четыре часа до утренней смены. Пусть эта ночь так и останется скучной. Майкл хмыкнул, переводя взгляд на стопку пустых пергаментов перед ней. — Скучной... Знаешь, Грейнджер, иногда я смотрю на тебя и не понимаю, как ты это делаешь. Ты торчишь здесь сутками, берешь самые тяжелые дежурства, выслушиваешь желчь Блэйка. Зачем? Ты же героиня войны. Тебе стоило только щелкнуть пальцами, и Кингсли выделил бы тебе личный кабинет в Департаменте магического правопорядка. Помогала бы сейчас Поттеру разгребать его новые аврорские завалы. Сидела бы в тепле, перебирала законы, пила тыквенный сок на министерских приемах. Гермиона опустила взгляд, глядя на темную поверхность чая. Слова Майкла невольно вернули её к вечернему разговору на веранде. Поттер, прижимающий ладони к усталому лицу, золотой значок главы Аврората, сверкающий в полумраке, и его глухой, разочарованный голос: *«Я получил разваливающийся Департамент...»*Гарри уже погряз в этой министерской трясине, взвалив на себя неподъемный груз чужих ожиданий. А она просто не могла позволить себе сломаться так же. — В Министерстве слишком много слов, Майкл, — тихо, но твердо произнесла она, возвращаясь из воспоминаний. — А здесь... здесь всё настоящее. Здесь либо человек жив, либо нет. Майкл внимательно посмотрел на неё, словно пытался разглядеть за маской усталости ту самую непримиримую старосту Гриффиндора, а затем понимающе кивнул. — Пожалуй, ты права. Но если ты сейчас же не займешь себя чем-то практическим, ты уснешь прямо за столом. Я пойду проверю датчики в боксе. Если что — зови. Он развернулся и бесшумно скрылся в полумраке коридора, оставив Гермиону наедине с её чашкой и монотонным стуком настенных часов. Чтобы окончательно не поддаться липкой дремоте, Гермиона решила последовать совету Майкла и заняться тем, что колдомедики обычно откладывали до последнего — превентивным обновлением больничных запасов. В Святого Мунго существовало строгое правило: дежурный интерн тихой ночью обязан был подготовить базовые составы первой необходимости для утренней смены, чтобы дневные целители не тратили время на рутину. Она встала, чувствуя, как от долгого сидения приятно затекла спина и заныли суставы, и прошла в лабораторный отсек, отделенный от поста тяжелой стеклянной перегородкой. Здесь, под защитными чарами стазиса, ровными рядами стояли пустые хрустальные флаконы, ждавшие своего наполнения. Медицинская алхимия в стенах больницы требовала ювелирной точности и строгого следования законам сохранения магии. Гермиона зажгла под небольшим оловянным котлом ровное, слабое синее пламя. Ей предстояло приготовить партию «Укрепляющего настоя» — стандартного раствора, который использовался как основа для большинства регенеративных процедур. В отличие от сложных противоядий, это была чистая механика, доведенная до автоматизма, не требующая глубокого мысленного погружения. Она извлекла из герметичного контейнера пучок сушеных стеблей асфоделя. Пальцы, слегка испачканные в фиолетовых чернилах, привычно потянулись к серебряному ножу. В тишине лаборатории раздавался лишь мерный, гипнотический стук лезвия о деревянную доску. Гермиона методично измельчала стебли, следя за тем, чтобы каждая частица была размером с овсяное зерно — это гарантировало правильную скорость отдачи магии в воду. Скользнув в закипающую дистиллированную основу, трава окрасила воду в бледный, едва заметный розовый цвет. Гермиона подняла палочку из виноградной лозы. — *Флюид Интегро*, — тихо, почти одними губами произнесла она рутинное заклинание стабилизации структуры. Из кончика палочки вырвался тонкий, как нить, серебристый луч. Он вошел точно в центр котла, заставляя жидкость медленно вращаться по часовой стрелке без механического вмешательства ложки. Это было базовое чародейство, доступное любому целителю, но именно оно удерживало летучие эфиры растений от преждевременного испарения. Гермиона сделала глубокий вдох, вдыхая горьковатый, травяной пар, который на несколько минут вернул её сознанию относительную ясность. Она добавила три капли вытяжки из игл дикобраза, дождалась, пока раствор станет абсолютно прозрачным, и погасила огонь коротким палочковым пассом. Разлив готовый настой по порционным флаконам и запечатав каждый из них личной магической печатью интерна, Гермиона вернулась на пост. На часах было начало четвертого утра — самое глухое, холодное время, когда биологические часы человека настойчиво требовали капитуляции перед сном. Она снова опустилась на жесткий стул, подперев подбородок кулаком. В тишине отделения отчетливо слышался мерный, монотонный стук маятника старинных напольных часов, стоявших у дальнего лестничного пролета. Этот звук казался Гермионе ударами маленьких молоточков, вбивающих усталость глубоко под кожу. Вокруг не происходило ровным счетом ничего. Пациенты в палатах спали глубоким, медикаментозным сном, их показатели на центральном магическом табло светились ровным, успокаивающим зеленым светом. Гермиона закрыла глаза всего на секунду, позволяя тяжелым векам сомкнуться, и в этой безмолвной темноте на неё лавиной, которую она не успела сдержать, хлынули воспоминания. От них она так отчаянно пыталась сбежать в стерильный мир медицины. Ей вспомнилось то страшное, затяжное время самой войны. Бесконечные месяцы в палатке, сырость, пробирающая до костей, и вечный, удушающий страх не успеть, ошибиться, проглядеть опасность. Тогда, в лесах, у неё не было под рукой ни серебряных котлов, ни чистой дикорастущей мандрагоры, ни идеальных диагностических чар Святого Мунго. Были лишь остатки экстракта бадьяна во флаконе и её собственные, судорожные попытки вспомнить строчки из прочитанных в Хогвартсе книг, пока Рон хрипел от боли на грязной лежанке после расщепления, а Гарри сидел у входа, сжимая в руке палочку и вглядываясь в ночную мглу. Тогда медицинская магия для неё была не наукой, а криком отчаяния, попыткой склеить разбитое буквально на коленях, под свист ветра и страх перед Егерями. Каждое заклинание накладывалось под аккомпанемент внутреннего ужаса, который она не имела права показать мальчикам. Та война научила её ценить не изящество формул, а секунды, отделяющие жизнь от небытия. А затем наступил послевоенный период — время, которое оказалось едва ли не тяжелее самой бойни. Первые месяцы после Битвы за Хогвартс были похожи на затяжную, серую контузию. Весь магический мир праздновал, Косая аллея тонула в брызгах сливочного пива, ярких фейерверках и криках радости, а Гермиона просыпалась посреди ночи в холодном поту от звука собственного крика. Она всё еще видела перед собой пикирующий потолок Большого зала, слышала плач Молли над телом Фреда и чувствовала бледное, искаженное лицо Беллатрисы над собой на холодном полу Малфой-Мэнора. Общество ждало от неё, Золотой Девочки, триумфа, немедленного возвращения к привычной жизни, отличных оценок на Ж.А.Б.А. Но прежней Гермионы больше не существовало, её старая версия сгорела в пламени Адского огня в Выручай-комнате.  Гермиона резко открыла глаза и судорожно вздохнула, выпрямляясь на стуле. Сердце колотилось в груди так сильно, что отдавало в ушах, словно она только что снова бежала по выжженному Запретному лесу. Она посмотрела на свои ладони — они мелко дрожали, а пальцы судорожно сжимали край деревянной столешницы. — Спокойно, — прошептала она самой себе, делая глубокий, размеренный вдох через нос, как учили на курсах колдомедиков для стабилизации собственного состояния. — Ты в Мунго. Все живы. Война окончена. Она поправила воротник мантии, чувствуя, как холодный пот проступает вдоль позвоночника. Борьба со сном и собственным разумом превратилась в единственную реальную задачу этой ночи. Гермиона, стиснув зубы, заставила себя взять в руки перо, обмакнула его в фиолетовые чернила и потянулась за следующим чистым бланком медицинской карты. Ей нужно было заполнить журналы учета до того, как в коридорах появится тяжелая, уверенная поступь целителя Блэйка. До конца смены оставалось еще три часа непрерывной, безмолвной тишины, и она собиралась продержаться их до конца.