Часть 9

Мир Гермионы Грейнджер стремительно и безжалостно сжимался последние две недели. Сначала он ограничивался пределами четвертого этажа больницы, затем — размерами лабораторного стола, а к исходу четырнадцатого дня и вовсе сузился до диаметра стеклянных пробирок и рваных контуров рунических графиков. Время потеряло свою привычную, размеренную цикличность. Оно больше не делилось на утро, день и вечер. Все ее внимание было сосредоточено между проверками диагностических чар над постелью Малфоя и часовыми интервалами кипения. Больница ночью жила своей особой и зловещей жизнью. Тускло светились магические сферы под высокими сводами коридоров, из дальних боксов доносился тихий шаг дежурных колдомедиков. Лаборатория в три часа ночи принадлежала только ей. Гермиона сидела на высоком стуле, подперев подбородок кулаками. Перед ней на серебряных зажимах стояли три пробирки с темно-серым, почти черным раствором — образцами крови Драко Малфоя. Яд поразивший Малфоя оказался куда более изощренным и древним проклятием, чем она и целитель Блэйк предполагали вначале. Это был не просто токсин, который можно нейтрализовать стандартным безоаровым раствором. Это было паразитирующее заклятие, симбиоз, который использовал магическую энергию своего хозяина, чтобы восстанавливать собственную разрушенную структуру. Каждый раз, когда она вводила микродозы препарата они растворяли внешний слой серой капсулы вокруг аорты, ядро яда мгновенно утончалось.  Она взяла стеклянную палочку, подцепила каплю свежей сыворотки и осторожно добавила туда вытяжку из лунного камня, надеясь изменить полярность раствора. Жидкость внутри пробирки на секунду коротко вспыхнула багровым, многообещающим оттенком, но затем снова потемнела, мгновенно выпадая в тяжелый, хлопьевидный осадок на дно. — Опять не то, — выдохнула она, устало потирая переносицу и чувствуя, как от напряжения начинают подрагивать веки. — Магическая полярность не совпадает. Осадок блокирует каналы. Если ввести это сейчас, у него просто откажут почки в первые же пять минут. Нужно что-то, что изменит заряд самого токсина до того, как антидот вступит в химическую реакцию. Какой-то катализатор... Она сделала быструю, рваную запись в толстом, растрепанном блокноте, который уже наполовину был исписан сложнейшими алхимическими формулами, чертежами и графиками колебаний магического фона. Её некогда аккуратный, бисерный почерк к исходу второй недели превратился в торопливую, размашистую вязь, которую вряд ли смог бы разобрать кто-то, кроме неё самой. Оставив реторты остывать под защитными, замедляющими чарами, Гермиона накинула рабочую мантию и отправилась на обязательный ночной обход. Драко Малфой был её главным, самым тяжелым и секретным пациентом, но ответственность за остальных больных четвертого этажа с неё никто не снимал. Блэйк строго следил за тем, чтобы её одержимость этим случаем не вредила репутации отделения. Она вошла в палату №12. Здесь лежал пожилой волшебник, мистер Элсворт, пострадавший от неудачного, кривого наложения заклятия *Конфундус* во время министерской проверки в Лютном переулке. Он не спал; его тусклые, подернутые катарактой глаза бессмысленно блуждали по темному потолку, а сухие пальцы судорожно перебирали крахмальный край больничного одеяла. — Мисс Грейнджер... — хрипло позвал он, поворачивая к ней истонченное лицо, как только скрипнула половица. — Они всё еще там? Эти птицы... черные птицы из Министерства. Они клюют мои мысли, Грейнджер. Выгоните их. Гермиона мягко подошла к его кровати, стараясь не шуметь, и присела на самый край матраса. Она достала палочку из виноградной лозы и плавным, убаюкивающим, почти гипнотическим движением провела над его лбом, творя успокаивающие чары *Ментес Санитас*. Янтарная, теплая искра сорвалась с кончика дерева, мгновенно впитываясь в сухую кожу старика. — Птицы улетели, мистер Элсворт. Я закрыла окна. Ложитесь спать, — тихо, баюкающе проговорила она, поправляя его подушку. — Завтра утром приедет ваша дочь, помните? Вам нужно набраться сил перед её визитом. Мужчина глубоко, прерывисто вздохнул, его веки потяжелели, судорожные движения пальцев прекратились, и через минуту его дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным. Гермиона аккуратно подоткнула ему одеяло, проверила показатели на настенном пергаменте контроля и тихо вышла в коридор, придерживая дверную ручку, чтобы та не щелкнула. Следующей по коридору была палата №15 — тринадцатилетняя девочка, Кэти Белл-младшая, которая по глупости случайно вдохнула споры ядовитой фиолетовой герани в теплицах профессора Долгопупса. Её кожа всё еще сохраняла легкий, пугающий зеленоватый оттенок в районе щек, но дыхание было уже чистым, без хрипов. Гермиона бесшумно сменила фильтрующие марлевые повязки на её груди, наложила свежие охлаждающие чары, чтобы сбить остаточную ночную лихорадку, и сделала четкую пометку в журнале дежурств: «К утру температура стабилизировалась. Перевести на общий режим питания». Этот обход, как ни странно, каждый раз возвращал её в реальность. Он напоминал ей, что огромный мир не ограничивается одним лишь Малфоем, что вокруг есть другие люди — обычные, испуганные, нуждающиеся в её защите и знаниях. Эта простая, понятная и предсказуемая работа на мгновение снимала то удушающее, свинцовое напряжение, которое скапливалось внутри неё всякий раз, когда она возвращалась к изолированному боксу №4. Около четырех часов утра Гермиона вернулась к Малфою. Дежурная санитарка уже ушла, оставив палату в абсолютной, глухой темноте, нарушаемой лишь ровным, янтарным свечением диагностических рун над изголовьем кровати. Гермиона не стала заходить внутрь самого бокса, чтобы лишний раз не тревожить хрупкий, выстроенный ею магический фон и не привносить запахи из других палат. Она устало, со стоном опустилась на жесткий деревянный стул, стоящий в пустом коридоре прямо у стеклянного смотрового окна палаты. Её ноги гудели от многочасовой ходьбы, а спину ломило от постоянного сидения над микроскопом и ретортами в лаборатории. Она прислонилась затылком к холодной, выкрашенной светлой краской больничной стене и прикрыла глаза. Сон не приходил — вместо него в воспаленном сознании крутились бесконечные, изнуряющие цепочки формул. *Слезы лепрекона... горькая полынь... сорок процентов блокировки ядра... почему капсула не растворяется полностью?* Что-то ускользало от неё. Какой-то базовый, фундаментальный элемент, который связывал воедино всю эту темную, древнюю алхимию отравителя. Она караулила его. Каждый час, каждую минуту, готовая к тому, что капсулированный яд может проснуться и пойти на прорыв стенки сосуда. Прошел час. На часах в коридоре беззвучно перевернулась цифра, знаменуя наступление пяти утра. Гермиона поднялась со стула, чувствуя, как суставы отзываются сухой болью, и вошла в бокс, чтобы провести плановую смену повязок и компрессов на груди Малфоя. Конец второй недели подходил к своему завершению, и кожа пациента требовала обновления защитных экстрактов бадьяна. Она подошла к кровати, шурша полами мантии. Драко лежал неподвижно, его лицо в полумраке казалось бледной, изящной маской. Серые нити проклятия на его шее за последние дни превратились в тонкие, едва заметные следы. Гермиона достала палочку, коротким пассом сняла фиксирующий купол и аккуратно расстегнула верхние пуговицы его госпитальной рубашки. Она потянула за край плотной белой ткани, пропитанной заживляющими составами, осторожно отделяя старый компресс от его исхудавшей груди. Грудная клетка Малфоя, с резко проступившими за две недели ключицами и ребрами, мерно и слабо вздымалась. Прямо над сердцем, в районе аорты, всё еще темнело небольшое сероватое пятно — эпицентр затаившегося токсина. Гермиона взяла со столика баночку с новой полынной пастой и серебряный шпатель. В этот момент настенный хронометр пронзительно, резко щелкнул. Магический фон внутри бокса мгновенно качнулся, словно от мощного удара изнутри. Воздух вокруг кровати зазвенел от статического напряжения, став горячим и сухим. Сердечный монитор, до этого издававший редкие, мерные звуки, сорвался на панический, непрерывный, частый ритм. *Пик-пик-пик-пик...* Пульс Малфоя взлетел до критических, безумных отметок за доли секунды. Янтарные руны над его головой испуганно мигнули, вспыхнули ядовито-желтым и полностью погасли — искусственная кома, которую они с Блэйком методично поддерживали четырнадцать дней, рухнула, разорванная в клочья проснувшимся, бунтующим сознанием пациента. Грудная клетка Драко судорожно, неестественно выгнулась дугой, словно через его сердце пропустили мощный энергетический разряд. Он сделал рваный, хриплый, почти яростный вдох — так вдыхает человек, который долго тонул в ледяной воде и наконец, из последних сил, вынырнул на поверхность. Воздух со свистом и хрипом ворвался в его легкие. Его плечи дернулись, а пальцы левой руки мертвой хваткой впились в край жесткой простыни, с хрустом сминая плотную ткань. Гермиона бросила баночку с мазью на тумбочку и мгновенно перехватила палочку из виноградной лозы, готовая наложить экстренные блокирующие чары, но все заготовленные латинские формулы застыли у неё на губах, когда Малфой открыл глаза. Это были его глаза. Те самые глаза, которые она помнила со школы — серые, холодные, как грозовое небо над Хогвартсом. Но сейчас в них не было прежнего ледяного высокомерия, расчетливого блеска или презрения. Только чистый, первобытный, неосознанный хаос человека, который возвращается в свое измученное тело после двух недель блуждания в кромешной тьме небытия. В этих глазах плескалась дикая, ослепляющая боль. Драко резко, дергано повернул голову на подушке. Его зрачки, расширенные во весь агат, лихорадочно, слепо заметались по стенам палаты, по светящимся приборам, не в силах зацепиться ни за один предмет, пока наконец с видимым, осязаемым усилием не сфокусировались на лице Гермионы. Он смотрел прямо на неё. Этот мутный, полубессознательный взгляд постепенно, секунда за секундой, обретал пугающую, лихорадочную остроту. В нем читалось узнавание, смешанное с абсолютным, диким непониманием происходящего. — Грейнджер... — этот звук едва был похож на человеческий голос. Это был свистящий, рваный выдох, наполненный такой силой и болью, что Гермиону буквально обдало ментальным холодом. Она сделала быстрый шаг вперед, наклоняясь над ним, и осторожно, но крепко перехватила его дрожащее, ледяное запястье, удерживая руку на постели, чтобы он в панике не повредил систему. Под её пальцами его пульс бился как пойманная птица — дико, неровно, на грани фола. — Тише, Малфой. Не двигайся. Не вздумай делать резких движений, — её голос прозвучал удивительно ровно и авторитетно, заполняя собой пространство бокса. — Ты в Святом Мунго. Ты в безопасности. Все уже позади. Слышишь меня? Дыши медленно. Сделай глубокий вдох. Вот так. Просто дыши. Его серые глаза продолжали буквально выжигать её лицо, словно её присутствие здесь, в зеленой мантии целителя, склонившейся над ним в пять часов утра, было самой большой, неразрешимой загадкой во всей этой чужой и пугающей вселенной.