Часть 13

Утро ворвалось в реанимационный бокс №4 вместе с косыми лучами бледного лондонского солнца. Они пробивались сквозь наложенные на окна защитные фильтры и ложились на стерильный, выскобленный до блеска пол длинными, ломаными полосами. Вместе со светом в палату проникло то особое, звенящее напряжение, которое всегда сопровождало дневные смены в больнице Святого Мунго. Город за окнами просыпался, шумел невидимыми отсюда экипажами и спешащими на работу волшебниками, а здесь, в замкнутом стерильном мире, время продолжало свой собственный, тягучий отсчет. Гермиона заканчивала утренний протокол фиксации показателей. Её пальцы, привычно сжимающие самопишущее перо, двигались методично, выводя ровные строчки цифр магического давления и плотности крови в пергаменте. Она намеренно не смотрела на постель, хотя периферийным зрением видела каждое движение Драко. После бурной ночи и жесткого разговора с Поттером Малфой вел себя на удивление тихо, лишь его прерывистое, тяжелое дыхание нарушало тишину бокса. Напряжение между ними никуда не исчезло; оно просто затаилось, готовое вспыхнуть от малейшей искры. Дверь бокса беззвучно отворилась, прерывая этот затянувшийся сеанс молчания. Астория Гринграсс вошла в палату так, словно сошла со страниц журнала мод для чистокровных ведьм. На ней было легкое весеннее пальто из тончайшей шерсти цвета слоновой кости, идеально подогнанное по фигуре, и изящная шляпка с едва заметной вуалью, частично скрывающей фарфоровое лицо. Каждый её шаг был выверен, грациозен и лишен какой-либо суеты. В её облике не осталось и следа от той отчаявшейся, заплаканной девушки, которую Гермиона видела здесь две недели назад. Чистокровная леди вернула себе статус, безупречную холодность и фамильную гордость. За ней шлейфом тянулся едва уловимый, дорогой аромат французских духов с нотами белой лилии и сухого дерева — запах, который мгновенно перебил устоявшийся в палате аромат полыни. Драко, заметив вошедшую, изменился в лице за долю секунды. Та уязвимость, та оголенная, изнуряющая боль и мимолетная, звенящая искренность, которую он проявлял ночью под теплыми ладонями Гермионы, исчезли, словно их никогда и не было. На его точеное, мраморное лицо тут же вернулась привычная, непроницаемая маска высокомерного лорда. Гордость чистокровного мага требовала скрыть любые проявления слабости перед лицом своей невесты. Он демонстративно, чуть приподнявшись на локтях — хотя это движение далось ему с видимым трудом, и рельефные мышцы на его груди и плечах болезненно натянулись, — протянул правую руку навстречу Астории. — Астория,— его голос прозвучал бархатно, ровно и подчеркнуто ласково, заполняя собой всё пространство бокса. Гринграсс подошла ближе, изящно протягивая ему свои тонкие пальцы в кружевной перчатке. Драко перехватил её ладонь, приподнял к своим губам и медленно, с расстановкой запечатлел долгий, весомый поцелуй на тыльной стороне её кисти. При этом он не сводил колючего, вызывающего взгляда серых глаз с Гермионы, которая застыла у лабораторного стола с хрустальным флаконом в руках. Это был жест абсолютного разграничения территорий. Жест, который кричал о том, кто здесь имеет значение, а кто — лишь обслуживающий персонал, тень у его постели. Драко словно выстраивал невидимую, но монолитную стену между своим миром и миром Грейнджер, вычеркивая ночную близость как досадную ошибку. Затем Малфой медленно повернул голову к Гермионе. Его взгляд мгновенно остыл до абсолютного нуля, став чужим, расчетливым и безжалостным. Качели их странных, пограничных отношений, которые ночью взлетели до звенящей близости, сейчас с оглушительным треском рухнули в самый низ. — Забери свои склянки и не мелькай здесь, Грейнджер, — холодно и небрежно бросил он, лениво взмахнув рукой в сторону двери. — Нам с мисс Гринграсс нужно обсудить дела, в которых присутствие министерских служащих излишне. Позаботься о том, чтобы нас никто не беспокоил в ближайший час. Гермиона замерла на месте. Слова Малфоя ударили под дых, острее и больнее, чем любое из его прошлых школьных оскорблений. Ночная хрупкая связь, тепло его мускулистой кожи под её пальцами, его тихий, искренний вопрос «почему ты здесь?» — всё это в одно мгновение было растоптано, обесценено и выкинуто за ненадобностью, стоило на пороге появиться чистокровной наследнице. Он стыдился своей слабости, стыдился того, что зависел от неё, и теперь вымещал это, пытаясь унизить её статус. Она почувствовала, как к горлу подступает горячая, удушливая волна обиды, а в груди начинает разгораться глухой, праведный гнев. Ей захотелось швырнуть этот тяжелый хрустальный флакон ему в лицо, разбить диагностические руны и напомнить этому неблагодарному ублюдку, чьи руки две недели вытаскивали его из могилы, пока Астория отсиживалась в безопасном поместье. Но профессиональная броня, которой её так упрямо учил Блэйк, сработала автоматически. На её лице не дрогнул ни один мускул. Она лишь сильнее сжала челюсти, пряча свои истинные эмоции так глубоко, как только могла. Лицо целителя должно быть холоднее льда. — Как пожелаешь. — плоско, ледяным тоном ответила она, намеренно вернувшись к официальному обращению. Гермиона быстрыми, резкими движениями составила пустые пробирки в лоток, подхватила свой журнал назначений и, высоко подняв голову, стремительно вышла из палаты. Она приложила все силы, чтобы полы её зеленой мантии не слишком громко и испуганно шуршали на ходу. Она закрыла за собой тяжелую дубовую дверь, прислонилась спиной к холодной, крашеной стене пустого коридора и сделала один глубокий, дрожащий вдох. Хватит. Её миссия выполнена. Он полностью очнулся, он стабилен, и его высокомерное эго функционирует в полную силу. Её смена окончена. Ей нужно уйти, пока этот госпиталь не задушил её окончательно. Спустившись в ординаторскую, Гермиона с глухим стуком швырнула журнал на стол и подошла к целителю Блэйку, который как раз изучал отчеты ночной смены, неторопливо попивая свой утренний чай. — Пациент в боксе №4 полностью в сознании, стабилен, яд окончательно капсулирован, — быстро, на одном дыхании проговорила она, чувствуя, как внутри всё еще дрожит натянутая струна. — Я сдаю дежурство Корнеру. И я беру свой законный выходной, сэр. Прямо сейчас. На весь оставшийся день. Мне необходимо уйти. Блэйк поднял голову от пергаментов, внимательно посмотрел на её бледное лицо, на глубокие темные тени под глазами и понимающе, едва заметно кивнул. Он слишком хорошо знал, как тяжело даются подобные случаи. — Вы заслужили это, Грейнджер. Вы сделали невозможное, — негромко, но веско произнес он. — Уходите. Сдавайте ключи от лаборатории и не смейте появляться в больнице до завтрашнего вечера. Это официальный приказ. Займитесь собой. Выйдя из Святого Мунго через гостевой камин, Гермиона впервые за две долгие недели оказалась дома. Переступив порог своей не большой, уютной квартиры в Блумсбери, она ощутила, как на неё наваливается свинцовая, колоссальная усталость. Первым делом она сбросила с себя зеленую медицинскую мантию, которая, казалось, насквозь пропиталась запахом полыни, комы, больничной безнадежности и чужого высокомерия. Она швырнула её в корзину для стирки с такой силой, словно избавлялась от проклятия. Гермиона залезла в горячий душ. Она стояла под жесткими струями воды почти полчаса, зажмурив глаза и позволяя обжигающим каплям смывать с себя двухнедельную больничную грязь, ментальную копоть, чужие страдания и остатки горькой обиды на Малфоя. Вода уносила с собой напряжение из уставших мышц. После душа она, даже не высушив толком волосы, упала на чистую, прохладную постель и мгновенно провалилась в глубокий, чистый сон без сновидений, формул и тревожных звонков медицинских заклинаний — сон, которого у неё не было четырнадцать долгих дней. Она проснулась ближе к полудню, чувствуя себя странно, непривычно обновленной. Комната была залита мягким дневным светом, за окном чирикали лондонские птицы, и мир вокруг больше не ограничивался белыми стенами палаты №4. Она снова принадлежала самой себе. Первым делом она отправила сову Джинни, и уже через час они сидели в маленьком, скрытом от посторонних глаз магловском кафе на окраине Ковент-Гардена. Джинни, яркая, живая, пахнущая свежим ветром, весенним дождем и порохом после утренних тренировок по квиддичу, была именно тем глотком настоящей, бушующей жизни, в котором Гермиона так отчаянно нуждалась все эти дни. — Грейнджер, клянусь Мерлином, ты выглядишь так, словно тебя пожевал дементор, а потом выплюнул обратно, потому что ты показалась ему слишком горькой, — покачала головой Джинни, с тревогой разглядывая подругу и пододвигая к ней тарелку с теплыми, ароматными круассанами. — Гарри пришел ночью домой абсолютно измотанный, но он рассказал мне, что ты сотворила чудо. Ты вытащила Малфоя с того света, когда все целители уже опустили руки. Он в шоке от твоей выносливости. Но ты должна остановиться, Гермиона. Нельзя сжигать свое собственное ядро ради пациентов. Особенно ради таких неблагодарных аристократов, как он. Гермиона сделала большой глок обжигающего капучино, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, прогоняя остатки больничного холода. Она слабо улыбнулась, качнув головой. — Всё в порядке, Джинни. Правда. Самое главное — он очнулся и теперь полностью стабилен. Моя самая сложная, изнурительная часть работы позади.  Они проболтали больше двух часов. Джинни рассказывала смешные истории со сборов «Холихедских Гарпий», возмущалась новыми правилами Международной федерации квиддича и делилась планами на лето. Этот простой, приземленный разговор окончательно вернул Гермиону в реальность, смывая остатки той удушливой атмосферы, которая царила в боксе Малфоя. После теплого разговора с подругой Гермиона решила не возвращаться сразу домой, а отправилась бродить по магическому району Лондона. Но она сознательно избегала Лютного переулка, который теперь прочно ассоциировался у неё с отравлением, темной алхимией и аврорскими допросами, и даже шумного, суетливого Косого переулка. Вместо этого она свернула на тихие, уединенные, мощеные брусчаткой улочки Ночного пассажа. Здесь, вдали от министерской суеты, селились потомственные магические мастера, ювелиры и ремесленники, а воздух был пропитан ароматами сухих трав, старой бумаги и качественного воска. Проходя мимо одной из витрин, украшенной вьющимися розами, Гермиона остановилась. Это был уютный магический салон красоты. Изнутри доносилась тихая, успокаивающая музыка, а в воздухе витал тонкий запах лавандового масла, мускуса и свежесрезанных цветов. Поддавшись внезапному внутреннему импульсу, Гермиона толкнула стеклянную дверь, над которой мелодично зазвенел серебряный колокольчик. Молодая ведьма-стилист с понимающей, теплой улыбкой мгновенно оценила состояние гостьи и усадила Гермиону в глубокое, мягкое кресло перед огромным зеркалом в серебряной раме. — Хотите освежить форму или желаете кардинальных перемен, мисс Грейнджер? — спросила она, бережно расчесывая её непослушные, запутавшиеся и пересохшие от паров лаборатории каштановые кудри. Узнавание в её глазах было уважительным, без навязчивого фанатизма. Гермиона посмотрела на свое отражение в зеркале — на эти усталые глаза, на пряди волос, которые так долго были собраны в небрежный, стянутый узел на затылке во время ночных бдений. Ей вдруг остро, до ломоты в подсознании захотелось сбросить с себя всё, что напоминало о прошлых неделях. — Сделайте их короче, — решительно и твердо произнесла она, расправляя плечи. — Отрежьте всё лишнее. Мне нужно сбросить эту тяжесть. Я хочу чувствовать легкость. Ножницы мастера послушно и мягко защелкали в воздухе. В этом салоне использовали особые, заговоренные инструменты: магические чары бережно подхватывали каждую срезанную прядь, не позволяя волосам падать на пол, а кончики срезов мгновенно запечатывались целебными искрами. Гермиона закрыла глаза, прислушиваясь к этому мерному, убаюкивающему звуку. Ей казалось, что с каждым движением ножниц от неё отделяется частичка чужой боли, чужого высокомерия и той давящей ответственности, которую она добровольно взвалила на себя в палате №4. Через полчаса мастер мягко коснулась её плеча: — Готово, мисс. Посмотрите. Гермиона открыла глаза и невольно затаила дыхание, разглядывая свое отражение. Она едва узнавала себя. Её некогда буйные, объемные волосы теперь доходили лишь до плеч, ложась аккуратными, легкими и невероятно послушными волнами. Новая стрижка выгодно подчеркивала её изящную, тонкую шею, открывала лицо и делала акцент на заострившихся, выразительных скулах. Этот образ делал её старше, собраннее, увереннее в себе и... свободнее. Словно вместе с отрезанными нитями волос она оставила в этом кресле всю ту липкую, изнуряющую тоску, которая душила её в больничных коридорах. Она улыбнулась своему отражению — искренне и открыто. Отрезав прошлое, Гермиона направилась в элитное ателье «Мантии на все случаи жизни», расположенное в самом конце пассажа. Ей было просто необходимо обновить свой рабочий гардероб. Ей до смерти, до дрожи надоели те старые, застиранные зеленые халаты и стандартные госпитальные мантии, в которых она провела последние две недели, чувствуя себя безликой тенью на фоне чистокровных лордов. Хозяйка ателье, пожилая почтенная ведьма, сразу поняла, что нужно её клиентке. Она принесла несколько отрезов тончайшей магической ткани, которая меняла оттенок в зависимости от освещения. Гермиона сделала свой выбор без колебаний. Она заказала три новые медицинские мантии из плотного, дорогого шведского шелка глубокого изумрудного цвета. Они были скроены идеально по её фигуре, подчеркивая тонкую талию и прямую осанку. Мантии имели жесткие, строгие воротнички-стойки, изящные серебряные пуговицы в виде переплетенных змей — тонкий, ироничный кивок в сторону её специализации по ядам — и глубокие, удобные скрытые карманы для волшебной палочки, блокнотов и флаконов с экстренными зельями. Ткань приятно холодила кожу, была невероятно легкой, но при этом заговорена мощными чарами на отталкивание грязи, крови, биологических жидкостей и ядовитых паров. Когда Гермиона примерила готовую мантию перед трехстворчатым зеркалом ателье, она поняла: это именно то, что нужно. В этом наряде она выглядела не просто как уставший, изможденный интерн, на которого можно было прикрикнуть или пренебрежительно махнуть рукой. Перед зеркалом стояла высококлассная, опасная в своих абсолютных знаниях женщина-специалист. Колдомедикновой формации, с которой никому в этом госпитале — и уж точно Драко Малфою — больше не стоит шутить или пытаться играть в сословные игры. Возвращаясь поздним вечером домой с покупками, Гермиона шла по освещенным волшебными фонарями улицам Лондона и ловила на себе восхищенные взгляды прохожих. Она поймала себя на мысли, что её внутренняя броня больше не имеет ни единой трещины. Она полностью восстановила свои силы, она вернула себе контроль над собственной жизнью, своим временем и своим телом. Завтра утром она вернется в палату №4. И если Драко Малфой решит снова продемонстрировать ей свое чистокровное превосходство или оттолкнуть её своим высокомерием, он наткнется на совершенно новый, безупречный, ледяной и сияющий монолит.