Часть 15

— Вы просили отчет по стабилизации четвертого бокса, целитель Блэйк. Я подготовила полную выписку по алхимическому контуру, — Гермиона уверенно переступила порог кабинета, аккуратно положив плотную стопку пергаментов на край стола. Старый наставник медленно оторвал взгляд от документов, лениво покрутил в пальцах пустое перо и внимательно посмотрел на неё. — Отличная работа, Грейнджер. Вытащить человека после контрабандного яда — это чистый триумф, — Блэйк устало откинулся на спинку кресла. — Но я вижу, что утренний инцидент с катетером скорректировал наши планы. Как вы планируете распределить дежурства? Гермиона ни на секунду не заколебалась. На её лице не отразилось ни тени личной обиды или утренней бури. Она оставалась безупречным профессионалом, который думает прежде всего об эффективности лечения. — Критическая фаза отравления позади, сэр. Яд полностью капсулирован, — спокойно и четко доложила она. — Сейчас пациенту требуется лишь стандартная восстановительная терапия и покой. Мое круглосуточное присутствие в палате нецелесообразно — оно вызывает у мистера Малфоя ненужное психоэмоциональное напряжение, что ведет к скачкам давления. Я предлагаю передать текущую рутину и перевязки Майклу Корнеру. Это позволит мне переключиться на тяжелых пациентов в отделении редких недугов. Блэйк понимающе кивнул, оценив её рассудительность и отсутствие лишних эмоций. — Разумный подход, Грейнджер. Излишний стресс пациенту сейчас ни к чему. Но полностью передавать случай за пару дней до выписки мы не будем. Оформляйте перевод на общие дежурства, но оставайтесь старшим куратором. Заходите в четвертый бокс каждые два дня, просто чтобы лично контролировать динамику и снимать показатели магического ядра. Быстрый осмотр раз в сутки — и свободны. Идет? — Идет, сэр. Спасибо, — Гермиона коротко наклонила голову. Дистанция — лучшее лекарство от чистокровного безумия. Выйдя от Блэйка, Гермиона спустилась на свой этаж и наткнулась у поста дежурного на Мэган. Она сортировала склянки с успокоительными настойками, гремя стеклом, но при виде Гермионы застыла. Её добрые глаза округлились, а взгляд уперся в короткие каштановые волны волос целительницы. — Батюшки, Гермиона… — выдохнула она, всплеснув пухлыми руками. — Да ты ли это? Куда же делась твоя коса? Гермиона слабо, устало улыбнулась, оперевшись о стойку поста. Рядом с этой женщиной не нужно было держать идеальную осанку. — Захотелось перемен, Мэган. Медсестра понимающе покачала головой, её суровое лицо смягчилось. Она пододвинула к Гермионе чашку с горячим отваром шиповника. — Я слышала, что этот несносный блондин устроил утром. Стыдно ему. — Стыдно? — Гермиона горько усмехнулась, сделав глоток кисловатого отвара. — Малфою незнакомо это чувство. Ему просто невыносима мысль, что его жизнь зависела от маглорожденной. — Вот и я о том же, — Мэган заговорщически понизила голос, наклонившись ближе. — Они ведь как волки. Когда лапа в капкане, они скулят и позволяют себя лечить. А как капкан откроется — скалятся, чтобы никто не подумал, что они были слабыми. — Блэйк перевел меня на общие дежурства. За Малфоем теперь приглядывает Майкл, я буду заходить только за рунами. — И слава Мерлину, — перекрестила воздух медсестра. — Иди, отдохни. У нас в третьей палате как раз мальчишка из Аврората лежит после проклятия сонного разлома. Следующие несколько дней превратились для Гермионы в долгожданное, спасительное возвращение к привычной больничной реальности. Пространство вокруг нее наконец-то заполнилось другими людьми, чужими диагнозами и бесконечной бумажной работой. Она до позднего вечера задерживалась в отделении редких недугов, осматривала поступивших авроров, корректировала дозировки сложных зелий для пострадавших от проклятий и упрямо делала вид, что её жизнь вернулась в прежнее, спокойное русло. Но стоило ей на секунду остаться в тишине — в пустой лаборатории, где мерно булькали котлы, или ночью в своей квартире, — как навязчивые воспоминания пробивали ментальные блоки, которые она так тщательно выстраивала. Заполняя медицинские карты, она то и дело возвращалась мыслями к той безумной вспышке в палате. В памяти с пугающей, почти осязаемой отчетливостью всплывал момент, когда Драко резко, наотмашь рванул её к себе. Гермиона помнила, как её палочка с глухим стуком покатилась по полу, помнила жесткую, горячую грудную клетку, в которую врезалась, и ту оглушительную, неистовую силу, с которой он удерживал её запястье. В те секунды воздух между ними буквально плавился от статического электричества их сталкивающихся магий. Это было пугающее, дикое притяжение, густо замешанное на обоюдной ярости. Мысль о том, насколько близко они подошли к черте, за которой начиналось чистое безумие, заставляла её пальцы едва заметно дрожать. Эта упрямая, уязвленная гордость Малфоя, его яростное нежелание быть должным всколыхнули в душе Гермионы пласты старой, тщательно похороненной боли. Сидя в полумраке ординаторской, она смотрела на свои ладони и неожиданно для себя вспомнила родителей. Суть Гермионы Грейнджер всегда крылась в её неистребимом, порой граничащем с безумием желании всех спасти, всё исправить, докопаться до самой сути проблемы и вылечить её, даже если весь мир был против. Она жертвовала собой ради Гарри и Рона, жертвовала своим сном, своей юностью. И самой большой, застарелой жертвой были Венделл и Моника Грейнджер. Она вспомнила тот душный летний день, когда она, обливаясь слезами, подняла палочку на самых близких людей и произнесла *«Обливиэйт»*. Она стерла себя из их жизней. Лишила их дочери ради их же безопасности. Она спасла их тела, их физические оболочки, отправив в Австралию, но полностью уничтожила ту ментальную нить, что связывала их. И вот теперь — Драко Малфой. Снова та же история. Она вывернула себя наизнанку, не спала четырнадцать ночей, изобрела уникальный алхимический состав, чтобы вытащить его из лап Яксли. Она спасла его. А в ответ получила ушат ледяного презрения и ярости за то, что посмела увидеть его слабым, за то, что нарушила его автономию. Спасителей никто не любит, думала Гермиона, устало прикрывая глаза. Их уважают, от них зависят, но их ненавидят за ту слабость, которую пришлось перед ними обнажить. В этом была её суть, её крест — спасать тех, кто упрямо стремился к гибели, и оставаться в дураках, со шрамами на сердце и обожженными запястьями. Через два дня наступило время очередного обязательного осмотра. Гермиона шла по коридору к четвертому боксу, внутренне собранная, застегнутая на все пуговицы, готовая к любому сопротивлению или новым холодным колкостям с его стороны. Она вошла в палату тихо, без стука, держа волшебную палочку наготове. В комнате больше не пахло полынью — Майкл Корнер отлично справлялся с очищающими чарами, и теперь здесь царил привычный, стерильный покой. Драко сидел в глубоком кресле у окна, залитого бледным, фильтрованным лондонским светом. На нем была его собственная, привезенная из поместья черная шелковая рубашка, свободный ворот которой открывал шею, а левое предплечье скрывала чистая, аккуратная повязка. Он не метался в лихорадке и не выглядел рассерженным. Малфой был занят делом — на его коленях лежал свежий выпуск «Ежедневного пророка» и какие-то министерские отчеты, присланные, по-видимому, его поверенным. В правой руке он держал изящное перо, делая пометки на полях пергамента. Он выглядел отстраненным, холодным и абсолютно вернувшим себе свою привычную аристократическую автономию. Услышав шорох открывшейся двери, Драко не вздрогнул. Он медленно отложил перо на подлокотник кресла и поднял голову. Их глаза встретились. Это длилось всего несколько секунд, но время в палате словно мгновенно остановилось, превратившись в густую, вязкую смолу. Его серые глаза, похожие на застывший антарктический лед, смотрели на нее в упор — без утренней ярости, без ночной беспомощности, пустые и непроницаемые. Он выстроил свои окклюментивные щиты так же глубоко, как и она свои. В этом взгляде было всё: и безмолвное признание того, что произошло между ними, и обоюдное, молчаливое соглашение никогда, ни при каких обстоятельствах об этом не вспоминать. Они смотрели друг на друга как два генерала враждующих армий во время шаткого, вынужденного перемирия. Гермиона первая разорвала этот контакт, заставив себя отвести взгляд к диагностическому планшету. Шагнув ближе, она плавным, точным движением взмахнула волшебной палочкой. Над головой Малфоя послушно развернулись тонкие, светящиеся нити золотистых диагностических рун. Символы замерцали, лениво перетекая один в другой, фиксируя идеальное магическое давление, ровный пульс и стабильное очищение крови от остатков токсина. Показатели были безупречными. Организм справлялся идеально. Молчание затягивалось, становясь почти осязаемым, тяжелым грузом, давящим на плечи. Наконец, Драко нарушил его первым. Его голос прозвучал тихо, бархатно, с легкой, едва уловимой хрипотцой, но в нем не осталось и следа прежней бури. Это был тон светского человека, снизошедшего до разговора с персоналом. — Корнер говорил, что к субботе я смогу покинуть это заведение, — произнес он, не сводя с неё внимательного, ледяного взгляда. — Твой прогноз совпадает с его оптимизмом, Грейнджер? Гермиона зафиксировала последнюю руну в планшете и только после этого посмотрела на него. Её лицо оставалось безупречной маской профессионального безразличия. — Магическое ядро полностью восстановилось, — ответила она ровным, сухим голосом, в котором не было ни единой живой эмоции. — Динамика положительная. Если ты снова не решишь уничтожить результаты моей двухнедельной работы ради демонстрации своего эго, то суббота — вполне реальный срок. Драко едва заметно дернул уголком губ — движение, которое могло быть как мимолетной усмешкой, так и признаком раздражения. Он откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. — Приятно слышать, что твой профессионализм не страдает от... излишней эмоциональности, — в его словах скользнула тонкая, едва заметная ирония, но взгляд оставался абсолютно серьезным и пронзительным. — Я ценю то, что ты умеешь вовремя отступить. Это полезный навык для министерской служащей. — Я не отступаю, Малфой. Я просто выполняю распоряжение Блэйка и берегу свое время для тех пациентов, которые действительно хотят вылечиться, а не устраивать сцены, — Гермиона сделала шаг назад, увеличивая дистанцию между ними до максимально комфортной. — Показатели в норме. На сегодня мы закончили. Драко ничего не ответил. Он лишь слегка наклонил голову, принимая её слова, и снова взял в руки перо, демонстрируя, что аудиенция окончена и он возвращается к своим делам. Его длинные пальцы уверенно перевернули страницу отчета, полностью вычеркивая Гермиону из своего пространства. Она резко опустила палочку, заставляя золотистые руны погаснуть, и, больше не произнося ни звука, развернулась на каблуках. Шведский шелк её изумрудной мантии глухо и резко зашуршал, пока она стремительно шла к выходу. Ей казалось, что спину между лопаток прожигает его ледяной взгляд, но она упрямо не оборачивалась. Уже в коридоре, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь палаты, Гермиона внезапно остановилась. Воздух больничного коридора показался ей непривычно холодным. Она медленно подняла левую руку и плотно прижала ладонь к груди, прямо поверх плотной ткани мантии. Сердце в грудной клетке билось как-то странно. Это не был испуганный, частый стук, к которому она привыкла во время опасных аврорских рейдов или экстренных реанимаций. Оно билось тяжело, гулко, неровно и как-то глубоко, словно полностью сбившись со своего привычного, правильного и выверенного ритма. Эхо этого стука отчетливо отдавалось в висках, мешая сосредоточиться. Гермиона нахмурилась, глядя на свои бледные пальцы на зеленом шелке. Это удушливое, непривычное волнение внутри, эта внезапная аритмия искренне её удивили и — что еще хуже — разозлили. Она ведь была абсолютно уверена, что полностью контролирует себя. Она была уверена, что утренняя обида, гордость и профессиональный холод выжгли внутри всё дотла, оставив лишь чистую исполнительность. Но её собственное тело сейчас упрямо утверждало обратное, заставляя признать: этот раунд, проведенный в абсолютном молчании и ледяных репликах, остался за Малфоем. И правила этой новой, невидимой игры пугали её куда сильнее, чем самый опасный чистокровный яд.