Часть 23

Гермиона проснулась от собственного дыхания. Сердце колотилось болезненными ударами, словно пыталось пробить грудную клетку. Лицо было мокрым от слез, подушка — влажной и холодной. ​Она резко села на постели, тяжело, рвано дыша, и уставилась перед собой в полумрак комнаты. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь гулом с улицы за окном. ​Гермиона обхватила колени руками, пряча в них лицо, и беззвучно зарыдала. Ее плечи судорожно вздрагивали. Это были не слезы, которые приносят облегчение, а ядовитый осадок глубокого стыда. Ей было физически, до тошноты противно от самой себя. ​Она ответила. Эта мысль била в висках, выжигая остатки гордости. Она не просто позволила Драко Малфою прижать себя к стене в той полутемной галерее. Она не просто замерла под его тяжелым, собственническим взглядом. Она вцепилась в воротник его рубашки. Она подалась навстречу. Она раскрыла губы, впуская его злую, голодную страсть, и отвечала — дико, неистово, теряя остатки хваленого гриффиндорского разума. ​Ответила мужчине, который ей не принадлежал. Мужчине, у которого была невеста. Астория Гринграсс —идеальная, чистокровная — возможно ждала его дома, пока ее мужчина вжимал Гермиону Грейнджер в каменную кладку и выпивал ее до капли.  ​— Мерлин, за что… — прохрипела Гермиона в пустоту комнаты, сжимая пальцами волосы.  ​Самым страшным было то, что обмануть себя не получилось. Несколько месяцев сухих споров, двусмысленных взглядов и случайных касаний — все это было лишь плотиной, которую они упрямо строили. И вчера эта платина рухнула, погребая под своими обломками ее принципы, честь и уважение. ​Кое-как поднявшись с кровати, Гермиона натянула старый, растянутый домашний кардиган и побрела в ванную. Каждое движение давалось с трудом.  ​Она включила свет, и безжалостный люминесцентный блеск отразился в зеркале над раковиной. Гермиона замерла, вглядываясь в свое отражение, и внутри всё болезненно сжалось. На неё смотрела испуганная женщина. Глаза были красными, воспаленными от ночных слез, вокруг них залегли темные тени. Но хуже всего были губы — припухшие, до сих пор немного покрасневшие от того жесткого, грубого поцелуя. Они выглядели как прямое, неопровержимое доказательство её вины. Каждое прикосновение Драко словно клеймом выжгло след на её коже. ​Гермиона включила ледяную воду и принялась яростно, до боли тереть лицо ладонями, пытаясь смыть, содрать это ощущение присутствия Малфоя. Вода обжигала холодом, но под кожей всё равно продолжал циркулировать тот самый сладкий, разрушительный жар. ​«Слава богу, у меня сегодня выходной», — пронеслось в голове, когда она вытирала лицо жестким полотенцем. Пойти в таком виде в Мунго, столкнуться с ним в коридоре, выдержать его ленивый, проницательный взгляд — это стало бы для неё окончательной казнью. ​В голове царил абсолютный, хаотичный беспорядок. Мысли путались, перескакивали одна на другую, не позволяя зацепиться хоть за какую-то ментальную опору. Гермиона вернулась на кухню, поставила чайник на плиту и принялась бесцельно ходить из угла в угол, обхватив себя руками. ​ До этого момента вся её личная жизнь казалась простой и понятной, пусть и лишенной ярких красок. После Рона у неё вообще никого не было. Да и отношения с Роном, если признаться себе честно теперь, с высоты прожитых лет, были скорее детскими, подростковыми. Это была привычка, привязанность, выросшая из общей войны и долгих лет дружбы. В них никогда не было страсти. Не было этого удушающего, дикого голода, от которого замирает сердце и подкашиваются колени. Рон никогда не смотрел на неё так, словно хотел уничтожить и присвоить себе весь её мир. С Роном всё было предсказуемо и безопасно. То, что устроил Малфой, не имело ничего общего с безопасностью. Это было ментальное проклятие, стихийное бедствие, которое ворвалось в её жизнь и разрушило всё, во что она верила. К личной катастрофе примешивалась и профессиональная тревога. Каша в голове мешала думать о работе, а ведь там, в палатах Мунго, её ждали пациенты. Гермиона безумно беспокоилась за Лулу — чье состояние требовало постоянного контроля, ювелирного подбора заклинаний и зелий. Как она сможет сосредоточиться на хрупком здоровье Лулу, если её собственное сознание расколото на тысячи осколков? Как она сможет хладнокровно рассчитывать формулы вместе с Майклом, зная, что за их спинами стоит безлимитный фонд Малфоя— человека, от одного имени которого у неё теперь перехватывало дыхание? Чайник на плите оглушительно засвистел. Гермиона вздрогнула, поспешно выключая конфорку. Она налила себе крепкий черный чай, но не успела сделать и глотка. В стекло кухонного окна резко и настойчиво постучали. Гермиона обернулась. На подоконнике с той стороны, переминаясь с лапы на лапу, сидела крупная, холеная полярная сова. В её клюве была зажата широкая шелковая лента, удерживающая массивный, невероятно роскошный букет. Сердце Гермионы совершило кульбит и упало куда-то вниз. Она знала эту сову. Несколько раз эта птица приносила официальные распоряжения из Поместья Малфоев в её кабинет. Дрожащими пальцами она открыла задвижку и впустила птицу. Сова гордо вскинула голову, позволяя забрать груз, и, даже не прикоснувшись к оставленному на блюдце угощению, с тихим шурхом крыльев вылетела обратно в утреннее туманное небо Лондона. Гермиона осталась стоять посреди кухни, держа в руках огромную охапку белоснежных роз. Они были безупречны: тяжелые, плотные бутоны, на лепестках которых всё еще поблескивали капли утренней росы. От них исходил тонкий, едва уловимый аромат свежести, который мгновенно смешался с запахом кухни. Она судорожно начала искать среди стеблей записку. Перевернула каждую веточку, развернула плотную оберточную бумагу — ничего. Ни единого слова, ни единой буквы. Никаких объяснений. И в эту секунду внутри Гермионы что-то сломалось. Горячая волна ярости и уязвленной гордости затопила грудь, вытесняя ночной стыд. Эти розы… она восприняла их не как добрый жест. Не как извинение или проявление заботы. Это была издевка. Настоящая, чистокровная, изощренная малфоевская издевка. Он прислал белые розы — символ чистоты, — словно насмехаясь над тем, как легко она позволила осквернить свои собственные принципы ради минутного безумия в коридоре. — Мерзавец, — процедила она сквозь зубы. Её голос задрожал от подступающих слез гнева. — Какой же ты мерзавец, Малфой. Одним резким, яростным движением Гермиона шагнула к мусорному ведру под раковиной. Ей было больно — физически больно глубоко в груди, где теплилось то, что она так отчаянно пыталась заглушить. Она что-то чувствовала к нему. И это «что-то» было слишком большим, слишком сильным и опасным, чтобы позволить ему жить. Она безжалостно запихнула роскошный букет белых роз прямо в ведро. Стебли ломались с сухим, хрустящим звуком, нежные белые лепестки мялись и осыпались на грязное дно, пачкаясь о кофейную гущу и обрывки пергамента. Гермиона давила на них сверху, пока весь букет не оказался погребен под мусором, скрытый от глаз. Она тяжело дышала, глядя на сломанные бутоны. Руки дрожали так сильно, что пришлось спрятать их в карманы кардигана. Она уничтожила цветы, но знала, что не сможет так же легко выбросить из головы ощущение его прохладных пальцев на своем затылке, его дразнящее дыхание у самых губ и ту темную, рокочущую магию, которая до сих пор, казалось, вибрировала в её магловской квартире, напоминая о том, что её жизнь больше никогда не будет прежней.

***

Ступив на стерильный, залитый резким белым светом кафель Отделения Гермиона словно опустила глухой ментальный барьер. Окклюменция, которой она так долго и мучительно училась в послевоенные годы, наконец-то послушно отозвалась, подавляя внутренний хаос и выстраивая вокруг бушующих эмоций холодную, непроницаемую стену. Она мысленно заперла ночные слезы, удушающее ощущение чужих пальцев на своем затылке, Драко Малфоя и сломанные, гниющие на дне мусорного ведра белые розы в самый дальний, темный угол своего сознания. Запечатала тяжелыми замками, оставив ключ там, куда сама боялась заглядывать. Сейчас у неё не было права на ментальную слабость. На кону стояли человеческие жизни, которые зависели от её профессионализма целиком и полностью. Лулу нужно было спасти во что бы то ни стало. Гермиона стремительно шла по коридору, на ходу застегивая пуговицы тяжелой мантии из плотного белого хлопка и стягивая непослушные, непокорные кудри в жесткий, тугой пучок на затылке. Возле диагностических артефактов палаты №4 уже дежурил Майкл. Его обычно спокойное лицо сейчас казалось серым от усталости, а судорожно сжатые в руках пергаменты, покрытые смазанными чернильными расчетами, не предвещали ничего хорошего. — Всё плохо, Гермиона — без предисловий, глухо произнес он, переводя на неё лишенный сна взгляд. — Показатели падают со вчерашнего вечера. Сетка ментальной стабилизации не выдерживает давления. Гермиона быстро подошла к магическому экрану, на котором пульсировали и затухали диагностические линии. Её сердце пропустило удар, но внешне она осталась абсолютно спокойной — лишь пальцы сильнее сжали край планшета. Тонкие серебристые нити сложнейших заклинаний, которые они с таким трудом поштучно вплетали в поврежденное сознание девочки, истончались, шли уродливыми черными трещинами и рвались одна за другой. — Как это возможно? — выдохнула Гермиона, лихорадочно вчитываясь в древнерунические символы, отвечающие за целостность сознания. — Я рассчитывала, что эта структура удержит ядро в стабильном состоянии хотя бы полгода. Мы ведь заложили три дополнительных контура защиты на основе рун Соулу и Альгиз! — Магический откат после её последнего срыва оказался сильнее, чем мы прогнозировали, — Майкл тяжело потер виски, где явственно проступили вены. — Её собственная стихийная магия активизировалась и теперь буквально пожирает защитную сеть изнутри. Если сетка прорвется окончательно, начнется необратимый деструктивный выброс. Её разум просто выгорит, оставив пустую оболочку. У нас нет полугода, Гермиона. У нас едва ли есть пара недель, если показатели продолжат падать с такой скоростью. Гермиона толкнула тяжелую дверь и шагнула в палату, стараясь, чтобы шорох её форменной мантии был как можно тише. Лулу казалась совсем крошечной и беззащитной в центре огромной больничной койки. Её личико осунулось, под закрытыми веками залегли глубокие синеватые тени, а тонкие пальцы судорожно, до белизны суставов сжимали край шерстяного одеяла. Она спала под действием сильных усыпляющих чар, но этот искусственный сон не приносил ей долгожданного покоя: голова Лулу то и дело дергалась на подушке, а сухие губы беззвучно шевелились, словно она продолжала бежать от своих кошмаров в темных лабиринтах собственного разума. Гермиона осторожно присела на край постели и коснулась прохладного, покрытого мелкой испариной лба девочки, посылая едва заметный, мягкий диагностический импульс. Внутри Лулу бушевал настоящий ментальный пожар. Магические каналы ребенка были перенапряжены, они буквально вибрировали от хаотичных вспышек. Глядя на эту малышку, Гермиона каждый раз чувствовала, как острая, тупая боль сжимает её собственное сердце. Судьба Лулу была одной из тех сотен невидимых, замолченных трагедий, которые оставила после себя Вторая магическая война. Её родители — молодые, невероятно талантливые артефакторы, сознательно отказавшиеся примкнуть к Пожирателям смерти, — погибли в самый разгар финальных сражений. — Гермиона, это безумный риск… — попытался вставить слово ошеломленный Майкл, прижимая пергаменты к груди. — Попечительский совет никогда не утвердит клинические испытания на ребенке без одобрения сверху! — У нас больше нет времени на бюрократию и согласования! — жестко отрезала она, и в её голосе звенящей струной натянулась та самая безоговорочная гриффиндорская решимость, которая когда-то помогала ей выживать в лесах. — Я не отдам эту девочку смерти просто потому, что чиновники в Министерстве долго подписывают пергаменты. Мы вытащим её. Возвращайся в лабораторию и начинай перерасчет, Майкл. Я присоединюсь через пять минут. Она повернулась, намереваясь направиться в свою исследовательскую лабораторию в конце крыла, как вдруг в начале длинного коридора послышался приглушенный гул голосов. Гермиона замерла. По стерильному коридору, уверенно чеканя шаг, шла высокая мужская фигура. Драко Малфой шел в окружении двух высокопоставленных членов Попечительского совета Мунго. На нем снова была его привычная, безупречно скроенная глухая мантия из тяжелой черной шерсти, воротник которой скрывал шею. Его лицо, бледное и точеное, выражало абсолютное, арктическое спокойствие, а в уверенных движениях сквозила привычная власть человека, привыкшего управлять миллионными фондами. Гермиона замерла на долю секунды, почти перестав дышать. На это короткое, обжигающее мгновение ей показалось, что воздух вокруг нее снова стал невыносимо густым, душным и пахнущим зимней свежестью и дорогим сандалом. Внутренняя окклюменция зашаталась, грозя пропустить волну воспоминаний о его губах. Но Малфой, проходя мимо палаты, даже не повернул головы в её сторону. Его холодный, серый взгляд был устремлен строго вперед. Он увлеченно, с легким кивком слушал подобострастный доклад чиновника, словно Гермионы Грейнджер — женщины, стоявшей в двух шагах от него в белой медицинской мантии — вообще не существовало в природе. Словно не было ни темной картинной галереи, ни его собственнических пальцев, зарывшихся в её волосы, ни того яростного, злого поцелуя, от которого до сих пор горели её губы. Гермиона сделала глубокий, резкий выдох через нос.  *«Отлично. Пусть будет так.»,* — жестко приказала она самой себе, разворачиваясь спиной к уходящей делегации. Её сердце болезненно, глухо звякнуло о ребра, но выставленные ментальные щиты удержали этот удар. Она решительно повернула ручку двери лаборатории и нырнула в привычный, безопасный мир сухих цифр, графиков и рунических формул, готовая сражаться за разум маленькой Лулу до самого конца.