Часть 24

Часы на стене исследовательской лаборатории глухо отсчитали одиннадцать вечера, когда Майкл с тихим стоном уронил голову на скрещенные руки прямо поверх заляпанных чернилами пергаментов. Воздух был тяжелым и насквозь пропитанным горьковатым ароматом сушеного асфоделя. Они сидели здесь безвылазно с самого утра, забыв про обед и ужин. Перед ними лежали десятки исписанных свитков, покрытых перекрестными руническими расчетами и матрицами. Шаг за шагом, отсекая одну неверную траекторию за другой, они буквально по крупицам выводили новую формулу для Лулу. И она была почти готова. Проклятая мозаика, которая никак не хотела складываться наконец-то обрела четкие контуры —оставалось лишь провести финальную сверку пропорций лунного камня, но сил на это уже не оставалось. Глаза жгло от напряжения. — Все, Гермиона, я пустой, — сипло произнес Майкл, не поднимая головы. — Мое дежурство закончилось еще два часа назад. Если я сейчас не уйду, то аппарирую прямо в Темзу. К тому же… меня ждет дома голодный кот. Он разнесет квартиру, если я не утолю его голод. Гермиона устало улыбнулась, чувствуя, как от долгого сидения затекла шея. Лимит выносливости был исчерпан.  — Иди. Ты сделал невероятно много, — тихо сказала она, аккуратно сворачивая свитки. — Формула почти идеальна. Завтра утром сверим финал и передадим в лабораторию рецепт.  Майкл облегченно поднялся, наспех накинул мантию, попрощался и поспешил к камину, мечтая только о постели и тишине. Когда тяжелая дверь за ним захлопнулась, Гермиона осталась в абсолютной, звенящей тишине лаборатории. Одиночество принесло секундное облегчение. Она никогда не любила уходить в спешке, бросая рабочее место в беспорядке — это противоречило её внутренней сути. Медленно, методично, превращая каждое действие в успокаивающий ритуал, она начала наводить порядок на лабораторном столе. Она расставила тяжелые флаконы из темного стекла по алфавиту, плотно запечатала котлы очищающими и консервирующими заклинаниями, аккуратно убрала остатки сухих редких ингредиентов в защитные шкафы, заперев их на магические замки. Закончив с уборкой, она всё же не выдержала — усталость упрямо спорила с гриффиндорским перфекционизмом. Гермиона снова села на край стула, подтянула к себе финальный чертеж ментальной сетки Лулу и еще минут двадцать неотрывно всматривалась в переплетения цифр, мысленно перепроверяя рунические узлы. В глубине души жил подсознательный страх ошибиться, упустить малейшую деталь, которая могла стать роковой для маленькой девочки. Наконец, признав, что строчки и символы начинают окончательно расплываться и двоиться перед глазами, Гермиона устало вздохнула, закрыла лицо ладонями на несколько секунд и стала собираться домой. Она взмахом палочки погасила основные магические сферы, освещавшие комнату, оставив лишь тусклый, едва заметный дежурный свет в углу. Накинула на плечи строгое осеннее пальто, повязала шарф, подхватила сумку и вышла в коридор, аккуратно запирая за собой тяжелую дубовую дверь лаборатории. Щелчок сложного замка прозвучал в пустом, погруженном во мрак крыле больницы неестественно громко, эхом раскатившись по стенам. Была уже глубокая, глухая ночь. В это время Отделение полностью вымирало: все пациенты спали глубоким сном под действием ночных успокоительных чар, дежурные колдомедики сидели на главном посту в совершенно другом конце здания, и здесь, в исследовательском блоке, не должно было быть ни души. Вокруг царил тот самый покой, который так отчаянно требовался её измотанному, перегруженному за день уму. Гермиона повернулась, на ходу пряча связку ключей в глубокий карман пальто, и едва не вскрикнула от неожиданности, чудом удержав испуганный вдох в легких. Судорожно прижав ладонь к груди, она отступила на шаг назад, упираясь лопатками в запертую дверь собственной лаборатории. Прямо перед ней, в паре метров, прислонившись спиной к противоположной стене коридора и скрестив ноги в лодыжках, стоял Драко Малфой. Её прошила мгновенная, острая вспышка шока и искреннего удивления. Откуда он взялся? Что он делал здесь в такой час? Все официальные визиты Попечительского совета и министерских чиновников закончились еще в середине дня, все финансовые отчеты отделения были подписаны и закрыты, но он стоял тут, в полумраке безлюдного ночного коридора, словно караулил именно её. На нем не было его привычной мантии — только черная шелковая рубашка с небрежно подвернутыми до локтей рукавами и неизменные, идеально скроенные темные брюки. В слабом дежурном свете его платиновые волосы казались серебряными, а бледное лицо выглядело застывшей маской. Гермиона замерла, не говоря ни единого слова, лишь крепче сжала пальцы в карманах пальто, чувствуя, как её ладони мгновенно стали влажными от волнения. Внутренние щиты, которые она с таким трудом удерживала весь день, затрещали по швам и начали осыпаться от одного только его присутствия. Малфой медленно, с кошачьей грацией оттолкнулся от стены. На его бледную щеку упал тусклый свет, и Гермиона снова разглядела в его серых глазах, подернутых ночной тенью, тот самый опасный, невыносимо игривый и дерзкий огонек, который она так сильно возненавидела прошлым вечером. На его губах блуждала едва заметная, дразнящая усмешка, словно он прекрасно понимал, какой эффект оказывает на неё. Прежде чем она успела сообразить, что нужно сделать — аппарировать, закричать или просто выхватить волшебную палочку — Малфой стремительно сократил расстояние между ними. Его длинные пальцы жестко, безоговорочно перехватили её запястье. Его кожа была горячей, а хватка — стальной, непреклонной. Одним уверенным, отточенным движением он вытащил её руку с ключами из кармана, перехватил их, за секунду отпер её же лабораторию и, толкнув дверь, увлек Гермиону внутрь, обратно в темное помещение. Он целенаправленно вел её вглубь комнаты, туда, где за высокими книжными шкафами располагалась небольшая, скрытая от посторонних глаз зона отдыха с парой глубоких кожаных кресел и низким столиком. Тяжелая дубовая дверь за их спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от всего остального мира. Гермиону мгновенно захлестнула дикая, удушающая, праведная ярость. Горячая волна чистой злости ударила в голову, начисто выжигая всю дневную усталость и накопленный стресс. Ей было безумно, невыносимо обидно от того, как легко он распоряжается её пространством, её временем и ей самой. — Что тебе нужно, Малфой? — процедила она сквозь зубы, тяжело и рвано дыша, пытаясь отступить назад, но упираясь спиной в край книжного стеллажа. — Зачем ты здесь? Он остановился в полушаге от неё, нависая своей высокой фигурой и полностью перекрывая тусклый свет. На его губах всё еще играла эта легкая, дразнящая улыбка, словно вся эта ночная сцена была для него лишь увлекательным развлечением, продолжением какого-то светского раута. Он вел себя так, будто между ними не было вчерашнего кошмара в галерее. Он откровенно, нагло строил из себя дурака. — И почему ты ушла, Грейнджер? — тихо, с вкрадчивой, бархатистой хрипотой спросил он, наклоняясь к её лицу так близко, что его дыхание коснулось её кожи. — Почему сбежала вчера посреди самого интересного момента?  Этот его тон, эта небрежная, издевательская манера общения взорвали последние остатки её самообладания. Гермиона была зла так, как, наверное, не была зла со времен их школьной вражды. Её всю крупно трясло от негодования, обиды и собственного бессилия перед его напором. Но она слишком хорошо помнила, где они находятся, и как опасно привлекать к себе внимание в ночной больнице. — Отпусти мою руку, — выдохнула она, переходя на яростный, клокочущий шепот, который зловещим эхом отдавался от стеллажей с книгами и стеклянных витрин. Глаза её горели темным огнем. — Ты совсем сошел с ума? Ты соображаешь, что ты делаешь?!  Она резко, всем телом дернулась в сторону, отчаянно пытаясь вырвать свое запястье из его плена, вернуть себе контроль над собственным телом. Но Драко лишь сильнее сжал пальцы на её коже, фиксируя её руку на месте с легкостью сытого хищника. Его хватка была железной, собственнической, не оставляющей ей ни единого шанса на спасение. Его серые глаза в темноте заметно потемнели, теряя долю первоначальной игривости, наливаясь тяжелым, голодным блеском, но он продолжал стоять невыносимо, непозволительно близко, заставляя её вдыхать шлейф своей магии, пахнущей морозным воздухом и дорогим деревом. — Пусти меня, Малфой! — снова, едва ли не со слезами на глазах прошипела она, глядя на него с неподдельной ненавистью, за которой скрывался самый настоящий, первобытный страх перед собственными чувствами. — Не смей прикасаться ко мне. Никогда больше. Гермиона собрала всю свою оставшуюся волю, сжала свободную руку в кулак и уперлась им в его жесткую, обтянутую тонким шелком грудь. С силой, рожденной чистым, концентрированным адреналином и отчаянием, она рванула заблокированную руку на себя, одновременно отталкивая его от себя. На этот раз её бешеное усилие сработало. Пальцы Малфоя с легким скольжением соскользнули с её запястья, оставив на бледной коже яркие, горящие багровые следы от ногтей. Она мгновенно отступила на три шага назад, прячась в тень между шкафами, тяжело, шумно дыша и судорожно поправляя сбившийся воротник своего пальто. Её глаза лихорадочно блестели от ярости, оскорбленного достоинства и подступающих слез, которые она упрямо, из последних сил загоняла обратно вглубь себя, не желая показывать ему свою слабость. — Оставь меня в покое, — её голос упал до ледяного, ломающегося, дрожащего шепота, в котором звенела глубокая, искренняя боль. — Пожалуйста, просто уйди. У меня и без твоих дурацких выходок сейчас слишком много проблем. Слишком много. Показатели Лулу падают с каждым часом, у меня разработанная ментальная сетка трещит по всем швам и рассыпается в пыль, мне нужно спасать одиннадцатилетнего ребенка от полного выгорания разума, понимаешь ты это своим аристократическим мозгом?! Мне нужно работать, думать, вычислять формулы, а не участвовать в твоих дурацких, унизительных, эгоистичных играх, нужных только для того, чтобы потешить твое уязвленное самолюбие! С меня хватит. Она не стала ждать, что он ответит, не стала смотреть, какое выражение примет его безупречное лицо после её слов. Резко развернувшись на каблуках, Гермиона стремительно, почти срываясь на бег, пошла прочь из зоны отдыха. Она пересекла погруженную в глубокий полумрак лабораторию, рванула на себя тяжелую дверь и вылетела в пустой, холодный коридор. Она шла невероятно быстро, практически бежала по стерильному кафелю, ни разу не оглянувшись назад, сжимая кулаки в карманах и молясь лишь о том, чтобы этот бесконечный, удушающий, проклятый день наконец-то закончился.

***

— Все, — тихо произнесла Гермиона, чувствуя, как напряжение отпустило. — Отправляем в центральную алхимическую лабораторию. Майкл свернул свиток, запечатал его официальной сургучной печатью и привязал к лапе дежурной больничной совы. Птица тут же взмыла, унося за собой их единственную надежду.  Обычно процесс варки экспериментальный зелий такого уровня в Мунго занимал от трех до четырех недель — бюрократия, проверки и вечная очередь на редкие ингредиенты. Но у Лулу не было этого времени. Сетка стабилизации едва держалась.  Гермиона понимала это лучше других, а потому, наступив на горло собственной гордости, подключила все свои связи. Решающим фактором стал Блейк. Гермиона вспомнила, что его родной внук, молодой и амбициозный алхимик, как раз занимал должность заведующего той самой лабораторией. После короткого, личного разговора, внук Блейка пообещал сдвинуть все государственные заказы. Зелье вызвались сварить за неделю. Семь дней вместо месяца.  Осталось только ждать. И это ожидание оказалось самым суровым испытанием.  Все эти дни она чувствовала себя странно, словно находилась внутри пузыря. Привычный, логичный мир дал глубокую трещину. Хуже всего было то, что она абсолютно ничего не понимала. Она не понимала Драко Малфоя. Его мотивы, его логика, его действия не поддавались никакому анализу, ломая любые причинно-следственные связи. Зачем он это делает? Чего он добивается?  У него ведь было абсолютно всё, о чем только мог мечтать человек его круга. У него были безграничные счета в Гринготтсе, безлимитный фонд, колоссальное влияние в попечительском совете Мунго и, в конце концов, Астория Гринграсс.  И при всем этом великолепии он, забыв про всякие приличия и аристократический лоск, караулил её, Гермиону, в темных больничных крылах. Прижимал к каменным стенам в галереях, запирал в лабораториях и зажимал по полутемным кабинетам, заставляя глотать рваный воздух напополам с его удушающей магией. Она сидела у себя в кабинете, бессмысленно перебирая старые медицинские карточки, и в сотый раз прокручивала в голове его слова, его хриплый шепот и жесткую, собственническую хватку на своем затылке. Внутренний голос, холодный и рациональный, упрямо твердил ей очевидные вещи: она явно не могла ему нравиться. Это было просто невозможно. Между ними лежали годы взаимной ненависти, школьной вражды, разного происхождения и, в конце концов, война. Для такого, как Малфой, она навсегда оставалась гриффиндорской заучкой, чужаком в его идеальном мире. *«Тогда зачем?»* — этот вопрос болезненным эхом отзывался в мыслях. Издевка? Попытка доказать себе, что он может подчинить даже её? Банальный спор или скука пресыщенного жизнью богача, которому надоели правильные чистокровные вечера? Любой из этих вариантов казался Гермионе одинаково уродливым и унизительным. Но самым страшным было то, что внутри неё самой, вопреки всей логике и здравому смыслу, продолжало разрастаться то глухое, опасное чувство, которое она так яростно пыталась уничтожить вместе с букетом белых роз. Ожидание зелья для Лулу шло бок о бок с ожиданием его новых шагов, и этот внутренний раскол пугал её сильнее, чем любая министерская проверка.