Часть 25

Дни томительного, изнуряющего ожидания сыворотки тянулись для Гермионы подобно густой, вязкой смоле. Время словно застыло в стенах Святого Мунго, превратившись в бесконечную череду одинаковых, серых суток, где стерлись грани между утром и глубокой ночью. Каждый час, свободный от ухода за Лулу и дежурств у её постели, она проводила в своем рабочем кабинете. Гермиона сознательно заваливала себя горами канцелярии, проверяла старые отчеты, поднимала архивные выписки десятилетней давности и по три раза перепроверяла графики дежурств колдомедиков, стараясь загрузить мозг до абсолютного, изнуряющего предела. Она делала это лишь с одной целью — заглушить нарастающий внутренний раскол, не оставить себе ни единой минуты на передышку и, главное, не позволить себе думать о Драко Малфое. Но мысли упрямо, с каким-то мазохистским постоянством возвращались к нему. Его необъяснимые ночные выпады, та яростная, пугающая своей недосказанностью стычка прямо здесь, в исследовательском блоке — всё это выбивало почву из-под ног. Гермионе до смерти надоело, что этот человек бесцеремонно, по-хозяйски мешает ей жить. Он врывался в её пространство, когда ему вздумается, рушил её хрупкий, годами выстраиваемый покой и заставлял чувствовать себя уязвимой, ломая все привычные причинно-следственные связи. Она ведь могла бы просто спросить его в лоб. Потребовать объяснений. Сказать прямо: «Малфой, у тебя есть Астория. Что ты делаешь?» Но Гермиона не делала этого. И если бы кто-то спросил её — почему, она сама не смогла бы дать точный, вразумительный ответ. Логика, её верное оружие, здесь пасовала. На самом деле внутри неё жил глубокий, укоренившийся страх. Она панически боялась этих вопросов и ещё больше боялась услышать на них ответы. С тех пор как Драко снова появился в её жизни, Гермиона начала замечать в себе пугающие метаморфозы. Она стала слабой. Морально, внутренне слабой. Это было невыносимо признавать, но даже война с её ужасами, потерями и пытками в поместье Малфоев так не ломала её дух, как эти странные, болезненные чувства, которые она к нему испытывала. На войне всё было прозрачно: есть враг, есть цель, нужно выжить и победить. С Малфоем же она оказалась на ментальном минном поле, где главным врагом была она сама. Её пугала собственная беззащитность перед ним.  К тому же, как бы Гриффиндорка ни бунтовала, суровая реальность напоминала: она зависела от него. Малфой был владельцем этой больницы. Святой Мунгостал для неё якорем, делом всей её жизни, местом, где она пыталась искупить все прошлые ужасы. Здесь была Лулу. Вся программа лечения девочки, дорогостоящие исследования и дефицитные ингредиенты для сыворотки — всё это финансировалось из кармана Малфоя. Стоило ей сделать один неверный шаг, проявить излишнюю гордость, и эта хрупкая система могла рухнуть. Гермиона была связана по рукам и ногам. Но страшнее всего был личный страх. Она до ужаса боялась услышать от него холодное, циничное подтверждение своих худших мыслей. Боялась, что на её прямой вопрос он равнодушно ответит: *«Да, Грейнджер, ты просто моя любовница. А Астория — моя будущая невеста, статусная и важная часть моей настоящей жизни, которая тебя не касается»*. Эта воображаемая фраза колола изнутри сильнее любого заклятия, и Гермиона малодушно предпочитала молчать, прикрываясь работой. Очередной поздний вечер застал её за проверкой еженедельных ведомостей. Свечи на столе почти догорели, пуская длинные, неровные тени по деревянным панелям стен. В кабинете стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая лишь редким скрипом пера по шероховатому пергаменту. Гермиона потерла уставшие, покрасневшие от напряжения глаза, чувствуя, как тупая боль разливается по вискам. Внезапный короткий, но уверенный стук в дверь заставил её вздрогнуть и выпрямить спину. Гермиона мгновенно подобралась, и внутри неё привычно натянулась струна готовности к обороне. Пальцы судорожно сжали перо, когда дверь отворилась и на пороге появился Малфой. Она приготовилась к худшему. Ожидала увидеть его ленивую, хищную ухмылку, услышать наглые вопросы или очередные колкости по поводу её поспешного бегства из лаборатории. Ей смертельно не хотелось снова тратить силы на их изнурительное противостояние, когда вся её ментальная энергия была до капли отдана маленькой пациентке. Но Драко удивил её. Он не сделал ни шагу навстречу, не разорвал дистанцию и даже не улыбнулся. На нем была строгая министерская мантия глубокого черного цвета, застегнутая на все пуговицы, а бледное лицо казалось абсолютно спокойным, почти непроницаемым. Он остановился у самого входа, небрежно опустив руки в карманы брюк, и окинул медленным, оценивающим взглядом её заваленный пергаментами стол, задерживаясь на темных кругах под её глазами. — Всё еще зарываешься в канцелярию, Грейнджер? — его голос прозвучал на удивление ровно, даже как-то буднично. В нем не было ни капли того опасного, игривого огонька, который так сильно разозлил её в прошлый раз. Гермиона лишь холодно и устало кивнула, не меняя позы. Она упрямо держала лицо, скрывая за маской безразличия тот хаос, который поднялся в груди при одном его виде. Малфой помолчал, внимательно изучая её лицо. Когда он заговорил снова, его слова прозвучали обтекаемо, сугубо деловито и завуалированно, но в его личной, чисто малфоевской манере это было явным шагом назад. Это была тщательно выверенная попытка сгладить углы после их безумной ночной стычки, не опускаясь до банальных объяснений. — Я придерживаюсь мнения, что излишнее административное давление в период ключевых исследований бывает... контрпродуктивным, — спокойно, чуть растягивая слова, произнес он, глядя куда-то поверх её головы. — Иногда обстоятельства требуют от нас слишком резких, возможно, избыточных решений, но это ни в коем случае не должно вредить лечебному процессу. Будем считать, что некоторые организационные шероховатости последних дней полностью улажены, и мы вернулись в исключительно рабочее, профессиональное русло. Гермиона молча смотрела на него, прекрасно понимая каждый скрытый подтекст этой тирады. Это было его извинение. Извинение аристократа, который никогда в жизни не произнесет простое слово «прости» за то, что сжимал её руки и едва не довел до слез своей эгоистичной игрой. Он официально признавал, что перегнул палку. Он убирал когти, делал шаг назад и давал ей необходимую передышку, возвращая их отношения в рамки холодного делового этикета. И она снова промолчала. Горькие вопросы об Астории так и остались гореть на её языке, невысказанные, запертые за замком её страха. — Доброй ночи. — сказал он. Движение двери было почти бесшумным. Гермиона выдохнула сквозь зубы, с силой зажмурилась на мгновение, а затем напрочь выкинула этот визит из головы и снова потянулась к медицинским картам.  

***

 

Долгожданный эликсир, сваренный внуком Блейка в рекордные сроки под строжайшим контролем, доставили в отделение. Формула была идеальной — чистейший, мерцающий серебром раствор, в точности повторяющий ту структуру, которой когда-то стабилизировали разрушающееся магическое ядро самого Драко Малфоя. Атмосфера в стерильной белой палате экспериментального крыла была натянута до предела. Маленькая Лулу лежала на высокой кровати, казавшаяся совсем крошечной среди огромных белых подушек. Её дыхание было слабым, поверхностным и прерывистым, а вокруг бледного тела пульсировала едва заметная, истонченная аура — ментальная сетка, удерживающая её распадающийся разум. У постели собрались трое: Гермиона, Блейк и Майкл. В комнате царило такое тяжелое, гнетущее молчание, что отчетливо слышно было только тихое, мерное тиканье магических часов на стене. Каждый из них понимал всю степень ответственности и колоссального риска. — Вводим микродозами, строго по схеме, описанной в протоколе Малфоя, — тихо, но твердо скомандовала Гермиона, сильнее сжимая в ладони волшебную палочку.— Эффект не будет мгновенным, и мы ни в коем случае не должны его форсировать. Сыворотка должна раскрываться медленно, постепенно встраиваясь в поврежденную структуру магии и затягивая прорехи в каналах. Главное — не переборщить с дозировкой на начальном этапе.  Майкл, чьи руки заметно подрагивали от волнения, молча кивнул. Он осторожно взял флакон и набрал несколько капель серебристой, светящейся изнутри жидкости в специальную градуированную пипетку. Блейк замер у изголовья кровати, непрерывно сканируя палочкой частоту пульса и уровень магического давления девочки. Капля за каплей лекарство скользнуло в рот Лулу. Гермиона затаила дыхание, полностью сосредоточившись на тонких нитях магических токов. Прошла минута, вторая, третья... Время тянулось невыносимо долго. Гермиона чувствовала, как под мантией спина покрывается холодным потом. Наконец, диагностические руны над кроватью плавно изменили свой агрессивный красный цвет и вспыхнули ровным, глубоким синим светом. Магический фон девочки плавно качнулся, стабилизировался и затих, словно его укутали в плотный, надежный защитный кокон. Тяжелые, рваные выдохи Лулу сменились глубоким, спокойным и безмятежным сном. — Мерлин, показатели выравниваются, — шепотом произнес Майкл. Он обессиленно опустил руку с пипеткой, и на его лице отразилось дикое, безграничное облегчение. — Мы попали в самую точку, Гермиона. — Теперь нужно время, чтобы сыворотка полностью усвоилась организмом и начался процесс глубинной регенерации каналов, — так же тихо выдохнула Гермиона, чувствуя, как с её плеч спадает огромный валун, давивший на неё долгие недели. На её губах впервые за эти дни появилась робкая, но искренняя улыбка. — Это победа, Мистер Блейк. Мы смогли воспроизвести её и сделать это вовремя. Майкл согласно кивнул, быстро и аккуратно собрал использованные инструменты и тихо, на цыпочках вышел из палаты, чтобы занести первые данные в журнал. Гермиона и Блейк остались вдвоем у постели спящего ребенка. Гермиона бережно, почти материнским жестом поправила сбившееся одеяло Лулу, не в силах отвести взгляд от её спокойного личика. Ей казалось, что самое страшное уже позади, что наука, точные рунические расчеты, логика и их бессонные ночи наконец-то одержали верх над древним чистокровным проклятием. — Не обольщайтесь первыми результатами, Гермиона, — глухо, разбивая её иллюзии, раздалось за её спиной. Радостная улыбка мгновенно сползла с лица Гермионы. Она медленно повернулась к коллеге. Блейк стоял, тяжело прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Он хмуро смотрел на спящего ребенка. В его глазах не было и тени той радости, которую испытывала она. Напротив, его лицо казалось серым от какой-то глубокой, затаенной тревоги. — Что вы имеете в виду, Мистер Блейк? — нахмурилась она, чувствуя, как внутри зарождается липкий холод. — Вы же сами только что лично контролировали всю диагностику. Блейк медленно перевел на неё тяжелый взгляд. Он вздохнул и покачал седой головой. — Графики идеальны, я не спорю, — тихо, но весомо произнес он. — Но магия ребенка — это слишком тонкая материя, Гермиона. Вы смотрите на сухие цифры и рунические узлы, которые мы с вами вывели на пергаменте. Но иногда... иногда лекарство оказывается слишком монументальным для того, кто должен его принять. Вы когда-нибудь видели, что происходит со старым, хрупким глиняным сосудом, когда в него под огромным давлением пытаются залить чистейшую, тяжелую горную воду? На какое-то мгновение он кажется полным, крепким и прекрасным. А потом... под действием внутренней плотности по нему незаметно идут первые трещины. Он не закончил фразу, просто замолчал, многозначительно продолжая буравить взглядом спящую Лулу. Этот туманный, зловещий намек больно, наотмашь ударил Гермиону. Блейк не сказал прямо, что сыворотка окажется бесполезной, но его слова слишком прозрачно указывали на то, что он не верит в успех. Внутри Гермионы мгновенно поднялась мощная волна горячей обиды, стремительно перерастающая в глухую, яростную бурю. Вся её надежда, всё то, ради чего она жертвовала собственной гордостью, терпела присутствие Малфоя и не спала неделями, сейчас мягко, но уверенно перечеркивалась человеком, авторитету которого она доверяла. Именно из-за его спокойного пессимизма ей стало по-настоящему страшно. А страх для неё сейчас был невыносим — она и так была слишком истощена своими внутренними качелями из-за Драко, чтобы справляться ещё и с профессиональным крахом. — Мистер Блейк, пожалуйста, не надо, — её голос дрогнул, в нем смешались гнев и отчаянная мольба. Она изо всех сил старалась говорить сдержанно, контролируя тон и уважая его возраст, но эмоции уже душили её.  — Гермиона, я не прошу вас опускать руки, — мягко, но непреклонно ответил Блейк, сохраняя спокойствие. — Мне очень хочется ошибаться, поверьте. Но мой опыт подсказывает мне, что это затишье перед совершенно другой, гораздо более разрушительной бурей. Гермиона судорожно покачала головой, чувствуя, как к горлу подступает горький комок. Её всю крупно трясло от колоссального нервного напряжения, но она упрямо сжала кулаки, вонзая ногти в ладони, лишь бы загнать непрошеные слезы обратно. — Нет. Я категорически отказываюсь принимать предчувствие за истину, — тихо, но с пугающей, звенящей жесткостью произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Воздух в палате казался наэлектризованным. — Без четких научных доказательств, без расчетов, подтверждающих, что сыворотка вызовет коллапс, все эти разговоры — просто непозволительная жестокость.  Ей было невыносимо больно. Человек, который шел с ней плечом к плечу через этот ад, сейчас так легко, мимоходом, основываясь на внутреннем чутье, разрушал всё, во что она верила. Блейк лишь грустно и понимающе посмотрел на неё. В его взгляде было лишь глубокое сочувствие, словно он заранее видел её неминуемое разочарование. Это его молчаливое сочувствие задело Гермиону еще сильнее, лишая последних сил. — Я не хочу больше это обсуждать. — резко оборвала она его, чувствуя, что если останется здесь еще хоть на одну минуту, то просто разрыдается. Она даже не стала дожидаться его ответа. Круто развернувшись на каблуках, Гермиона яростно толкнула тяжелую дверь палаты и стремительным шаг вышла в коридор, оставив Блейка стоять в полумраке у кровати Лулу. Она практически бежала по пустым переходам больницы. Влетев в свой кабинет, она с силой захлопнула дверь, повернула ключ в замочной скважине дважды и обессиленно прислонилась спиной к деревянной поверхности. Гермиону крупно трясло. Она начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, хватаясь руками за голову. Как он мог? Как он мог усомниться в их успехе прямо сейчас? Мало ей было Малфоя, который одним своим существованием превращал её жизнь в хаос, делал её слабой и беззащитной перед собственными чувствами. Мало ей было этого страха перед Драко перед его возможным циничным ответом, от которого она бегала каждый день. Теперь еще и Блейк отнимал у неё единственную твердую почву под ногами — веру в её науку, в её расчеты, в спасение Лулу. Она подошла к окну и уперлась ладонями в холодное стекло, глядя на далекие огни ночного Лондона. Внутри неё бушевал шторм. Блейк ошибается. Он обязан ошибаться. Она вложила в эту сыворотку всю свою душу, она терпела Малфоя и ломала себя не для того, чтобы сдаться перед чьим-то предчувствием. Лулу будет жить. Гермиона заставит это лекарство работать, даже если ей придется лично контролировать магию в теле девочки двадцать четыре часа в сутки. Она докажет всем, что наука сильнее любых страхов, проклятий и интуиции.