Часть 26

      Всю ночь Гермиона добровольно, вопреки всяким медицинским инструкциям, внутреннему трудовому регламенту и простому человеческому здравому смыслу, провела в стерильной палате у постели Лулу.       Она не смыкала глаз ни на секунду. Каждый её вдох, каждое движение спящей девочки отзывались в сознании Грейнджер обостренным, болезненным вниманием. Полумрак комнаты, нарушаемый лишь мягким, неоновым мерцанием диагностических рун, зависших в воздухе над изголовьем кровати, создавал иллюзию оторванности от остального мира. .       Гермиона сидела на жестком больничном стуле, низко опустив голову. Её била легкая, нервная дрожь. Она непрерывно, до покраснения кожи терла ладони одна о другую, пыталась согреть затекшие, ледяные пальцы, но внутренний холод, идущий от самого сердца, не поддавался физическому теплу. Внутри неё тугим, удушающим узлом завязалось мучительное, изнуряющее волнение. Слова Блейка о «хрупком глиняном сосуде» и «затишье перед бурей» ядовитыми змеями копошились в мыслях, отравляя каждую минуту этого бдения.        Ближе к пяти часам утра светящиеся символы над кроватью наконец дрогнули, плавно перестроились и зафиксировали стабильный, неоспоримый результат. Состояние Лулу улучшилось. Всего на три процента — крошечный, почти призрачный шаг к полному выздоровлению в масштабах её тяжелого, разрушительного недуга, но для Гермионы эти проценты стали настоящим спасительным кругом. Это был первый осязаемый, задокументированный результат их безумной гонки со временем. Наука работала. У них был шанс.       В начале шестого тяжелая дубовая дверь палаты тихо, почти бесшумно приоткрылась, впуская в комнату полосу бледного коридорного света. Гермиона вздрогнула от неожиданности, резко обернувшись, и замерла, так и не опустив палочку. На пороге стоял Драко Малфой.       На нем не было привычной мантии попечителя с золотым шитьем или парадного министерского сюртука, в котором он обычно появлялся на публике. Он был в простой темной рубашке с небрежно расстегнутым воротом и засученными до локтей рукавами, словно сорвался сюда посреди ночи прямо из своего поместья, напрочь забыв об аристократических приличиях. Малфой не сделал ни шагу вглубь комнаты. Остановившись у самого входа, он медленно, внимательно обвел взглядом палату: сначала задержался на спящей девочке, скользнул по мерцающим синим рунам диагностики и, наконец, остановил тяжелый, нечитаемый взор на самой Гермионе.       Она смотрела на него снизу вверх, из тени своего угла, и сквозь пелену собственной дикой усталости вдруг отчетливо заметила то, что он так тщательно пытался скрыть за маской привычного хладнокровия и высокомерия. Малфой переживал. Его обычно безупречно уложенные платиновые волосы были слегка растрепаны, на лбу залегла глубокая складка, а в самой глубине серых глаз, подернутых ночной тенью, металось глухое, едва контролируемое беспокойство. Это открытие на секунду лишило её дара речи, выбивая остатки воздуха из легких. Тот самый холодный, недосягаемый владелец больницы, от которого напрямую зависело финансирование Лулу, да и вся её карьера в Мунго, сейчас стоял перед ней, живой, уязвимый и испуганный в своем страхе за жизнь чужого ребенка. Или все-таки за неё саму?       Драко едва заметно, коротким и резким кивком головы подозвал её к себе, явно не желая нарушать чуткий сон ребенка. Гермиона послушно поднялась, чувствуя, как от многочасового сидения в одной позе ломит спину и колени, и на цыпочках подошла к нему, остановившись в полушаге. От него едва уловимо пахло дорогим парфюмом — этот запах мгновенно затуманил её и без того уставший мозг.       — Как она? — спросил Малфой. Его голос прозвучал непривычно тихо, с легкой, бархатистой хрипотой, полностью лишенный всякой иронии, яда или светского лоска. Он был предельно, пугающе серьезен.       — Динамика положительная, — так же шепотом, стараясь держать голос ровным, ответила Гермиона. Она упрямо заглядывала в его бледное лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за этой внезапной ночной заботой. — Показатели стабилизировались и улучшились на три процента. Сыворотка усваивается. Детский организм принимает катализатор, вопреки... вопреки некоторым пессимистичным опасениям.       Она намеренно выделила последнее слово, и Малфой, остро уловив её тон, едва заметно сузил глаза. Он внимательно выслушал её, продолжая вглядываться в её лицо, фиксируя темные круги под глазами, бледность щек и искусанные, сухие губы. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то горячее, похожее на суровую, собственническую злость, пополам с заботой — та самая эмоция, которая больше всего пугала Гермиону, лишая её привычной гриффиндорской брони.       Драко коротко, тяжело кивнул, словно переваривая информацию и принимая какое-то внутреннее, окончательное решение, а затем жестко перехватил её взгляд, не позволяя ей отвернуться.       — Отлично, Грейнджер. Достаточно, — его тон мгновенно изменился, став непреклонным и сухим. Это был приказ руководителя, не терпящий никаких возражений. — А теперь ты немедленно собираешь свои пергаменты, берешь сумку и отправляешься домой. Твое официальное дежурство закончилось еще вчера вечером. То, что ты устроила здесь — это уже незаконная переработка, грубо нарушающая все медицинские протоколы министерства. Уходи.       Гермиона возмущенно вдохнула воздух, её глаза вспыхнули праведным гневом. Она открыла рот, чтобы высказать ему всё, что думает о его приказах, сказать, что она — ведущий специалист и обязана остаться здесь, контролировать каждую каплю сыворотки лично, но... наткнулась на его стальной, абсолютно непроницаемый взгляд. Вся её спесь и энергия в один миг испарились. Силы внезапно и окончательно покинули её, оставив лишь звенящую пустоту.       Спорить с ним сейчас, когда внутри и так все дрожало от усталости, а в голове крутилась мысль о её полной финансовой и эмоциональной зависимости от этого человека, было выше её сил. Она быстро взвесила всё на своих внутренних весах: его статус, её якорь в виде этой больницы, жизнь Лулу, которая полностью зависела от его денег... И решила отступить. Спорить с Малфоем на его территории было заведомо проигрышным делом. Ей действительно была необходима передышка, пока она окончательно не потеряла контроль над собой.       — Хорошо, — тихо, почти беззвучно согласилась она, удивляя саму себя этой непривычной покорностью. — Я уйду. Но Майкл должен сменить меня через час. Обещай, что его пустят без задержек.       — Я сам лично встречу его на посту и проконтролирую передачу дежурства, — отрезал Малфой, отступая на шаг назад в коридор и тем самым освобождая ей проход. — Иди, Грейнджер. Оставь больницу в покое хотя бы на несколько часов.        Она сделала шаг вперед, намереваясь пройти мимо него, но в дверном проеме их плечи соприкоснулись. На мгновение Гермиона замерла, и в тот же миг Драко резко, но удивительно мягко перехватил ее руку.       Драко чуть заметно погладил большим пальцем кожу на ее запястье, заставляя мелку дрожь пробежать по предплечью.        — Ты сделала невозможное, Грейнджер, — негромко произнес он, и в его голосе промелькнула интонация, которую она от него никогда не слышала. — искренне, глубоко восхищение.        Отпустив ее руку, Малфой отступил, оставляя ее один на один с бешено стучащим сердцем. 

***

      — Гермиона, если ты сейчас же не отложишь эти бумажки, я лично трансфигурирую твою бездонную сумку в навозного жука и без зазрения совести выброшу ее в Темзу! — Джинни решительно, не терпящим возражения жестом отобрала у подруги плотно исписанный свиток пергамента.       Гермиона устало, обессилено вздохнула, но вступать в открытое противостояние не стала. Силы покинули ее. Она безвольно откинулась на спину, оперевшись на плетеную спинку кресла, и зажмурилась, подставляя бледное лицо теплым, ласковым лучам полуденного солнца.       Сегодня у нее был полноценный, абсолютно законный выходной — первый за последние полтора месяца. Джинни увезла ее в тихий, уединенный магловский парк на самой окраине Лондона, подальше от вечной суеты, назойливых репортеров и контроля администрации Мунго.       Перед тем как переступить порог квартиры, Гермиона первым делом отправила патронус Майклу, оставшемуся на дежурстве. Лаконичный ответ пришел почти сразу. Клинические показатели малышки Лулу застыли на той самой утренней отметке. Они не падали, но и не демонстрировали скачка вверх. И для Гермионы это стабильное затишье было самым лучшим, самым обнадеживающим из всех возможных знаков.       Лечение не предполагало мгновенного, чудодейственного исцеления. Тяжелая, монументальная сыворотка, насыщенная сложнейшими магическими катализаторами, должна была встраиваться в истощенное, израненное детское ядро медленно, микроскопическими, едва уловимыми шагами, постепенно реанимируя и укрепляя разрушенные каналы. Этот процесс требовал колоссального терпения; терапия могла затянуться на долгие месяцы, а то и на несколько лет. Лулу, даже после купирования острого кризиса и официального выздоровления, суждено было оставаться частым, постоянным гостем в Святого Мунго. Девочке предстояло проходить регулярные обследования и изнурительную поддерживающую терапию. Но это была жизнь. Медленная, сложная, полностью зависимая от артефактов и зелий, но настоящая жизнь — и это было в тысячу раз лучше, чем та скорая, неизбежная и мучительная смерть, которая камнем висела над ребенком еще неделю назад.       — Ладно, признаю свое поражение, — Гермиона слабо, едва заметно улыбнулась, открывая глаза и глядя на воинственно настроенную Джинни. — Я честно, изо всех сил пытаюсь полностью отключить мозг, Джинни. Просто... слишком долго весь этот проект держался исключительно на моих натянутых нервах и личном упрямстве.              — Вот именно поэтому мы сейчас здесь, пьем этот ужасный маггловский лимонад, — Джинни ловким движением поправила огненно-рыжую прядь, выбившуюся из небрежного хвоста, и сделала глубокий глоток из своего высокого стакана. — Тебе жизненно необходимо вернуться в реальный мир, Грейнджер. Кстати, о реальном мире и его обитателях. Ты вообще в курсе, какие шекспировские страсти сейчас бушуют в Норе?       Гермиона заинтересованно приподняла брови, чувствуя, как привычная, шумная и такая родная атмосфера семейства Уизли постепенно вытесняет из её мыслей серые больничные коридоры и резкий запах зелий.       — И что же там произошло? Кого на этот раз пытается насильно женить миссис Уизли? Неужели Джорджа?       — О, бери выше, тут всё гораздо интереснее и масштабнее, — Джинни заговорщически подалась вперед, оперевшись локтями о стол и понизив голос до забавного полушепота. — Рон. Наш великий, непробиваемый и эмоционально ограниченный Рональд, кажется, наконец-то обзавелся кем-то, ради кого он готов добровольно чистить мантию. Она из министерских, работает в департаменте магического правопорядка, кажется, в отделе логистики. Мама уже успела тайком разузнать её родословную вплоть до пятого колена.       Гермиона искренне, тепло и свободно рассмеялась. Слышать о том, что у Рона всё наконец-то налаживается, было по-настоящему отрадно. Их бурное, полное взаимных упреков и юношеских ошибок прошлое давно осталось позади, переплавившись в крепкую, спокойную и зрелую дружбу. Она больше не чувствовала уколов ревности или обиды; она желала ему только самого чистого счастья.       Они бродили по тенистым, засыпанным первыми сухими листьями аллеям парка еще около часа, увлеченно обсуждая забавные домашние сплетни, технические характеристики новых гоночных метел для «Холихедских Гарпий» и амбициозные планы Джорджа по расширению филиала «Всевозможных волшебных вредилок». На какое-то мгновение Гермионе даже показалось, что её собственная жизнь снова стала простой, понятной, а главное — безопасной. Тот короткий, невероятно интимный момент в больничном коридоре, когда Драко осторожно держал её за руку и шептал слова искреннего восхищения, на время спрятался в самый дальний, потаенный уголок её сознания. Он согревал её изнутри ровным, мягким теплом, не вызывая привычной паники и экзистенциального ужаса.       Когда ноги начали приятно гудеть от долгой ходьбы, девушки решили заглянуть в небольшую, скрытую от посторонних глаз кофейню на углу оживленной улицы. Это было уютное магическое заведение, защищенное от невнимательных магглов специальными отводящими чарами: здесь одуряюще пахло свежемолотыми кофейными зернами, терпкой корицей и старыми пергаментами, а за стойкой приветливо улыбался пожилой седовласый волшебник.       Они устроились за небольшим изолированным столиком у основного панорамного окна. Джинни с аппетитом принялась за заказанный черничный пирог, а Гермиона устало потягивала свой кофе, лениво разглядывая спешащих по делам прохожих за толстым стеклом. В этот момент к их столику подошел молодой вихрастый парень-газетчик в помятой кепке, держа в руках внушительную пачку свежей утренней прессы.       — Свежий выпуск «Ежедневного пророка», леди! Самые громкие новости Министерства, судебные разбирательства и светская хроника! — звонко прокричал он, потрясая черно-белыми страницами.       Джинни иронично хмыкнула, полезла в глубокий карман своей повседневной мантии и, достав несколько потемневших серебряных сиклей, протянула их парню.       — Давай сюда свой листок высокосветских сплетен, посмотрим, кого сегодня поливает ядом Рита Скитер, — шутливо бросила она, перехватывая пахнущую свежей типографской краской газету.       Парень вежливо поблагодарил, кивнул и быстро направился к следующему столику в глубине зала. Джинни развернула «Пророк», мазнула беглым взглядом по развороту светской хроники и вдруг резко замерла. Её рыжие брови стремительно взлетели вверх, а на лице появилось странное, глубоко читаемое удивление, мгновенно сменившееся какой-то сложной, непроницаемой эмоцией. Она даже издала короткий, свистящий выдох сквозь сжатые зубы.       Гермиона, мгновенно заметив эту резкую и пугающую перемену в поведении подруги, оторвалась от своей чашки.       — Что там такое, Джинни? — постаралась как можно равнодушнее спросить она, — Очередной политический скандал в Визенгамоте? Или министерство снова пересчитало налоги на импорт?       — Хуже, Грейнджер. Очередной ядовитый пасквиль от нашей общей знакомой Риты, — Джинни как-то странно, неопределенно хмыкнула и развернула газету лицевой стороной к подруге, пододвигая её поближе к кофейному прибору. По её лицу невозможно было понять, что именно она думает: в глазах застыла смесь холодного любопытства и странного, отстраненного созерцания. В этом взгляде не было явного осуждения, но и одобрения тоже. — Смотри. Наш главный больничный меценат и скрытный благодетель снова попал в хроники. Скитер вовсю рассуждает о его будущем.       Гермиона опустила взгляд на разворот. Со страницы «Ежедневного пророка» на неё смотрел размашистый, кричащий заголовок, состряпанный фирменным стилем Риты Скитер: «ЗАЖИВУТ ЛИ СТАРЫЕ РАНЫ? ПОЧЕМУ НАСЛЕДНИКУ РОДА МАЛФОЕВ ДАВНО ПОРА ПОДВЕСТИ ЧЕРТУ И ОБЪЯВИТЬ О ПОМОЛВКЕ».       Текст статьи так и пестрел едкими намеками на то, что Драко Малфой уже слишком долго «водит за собой» Асторию Гринграсс, подпитывая светское общество странными слухами, и что магическая Британия заждалась законного союза двух древних фамилий. Но Гермиону ударил не сам текст. Её взгляд намертво приковала большая, движущаяся колдография, прикрепленная к статье.        были запечатлены вчера вечером на выходе из какого-то роскошного, закрытого магического ресторана. Вокруг было темно, горели лишь магические фонари, и падал редкий осенний туман. На снимке Драко — безупречный, обходительный, истинный аристократ — с мягкой, почти интимной предупредительностью помогал Астории надеть её дорогое меховое пальто. Его длинные пальцы бережно расправляли воротник на её хрупких плечах, а затем Астория обернулась, и они на секунду встретились взглядами, прежде чем он уверенно взял её за руку, уводя к ожидавшему экипажу. Это было снято вчера. Вчера вечером.       Гермиона потеряла дар речи. Воздух застрял в горле плотным, колючим комом. В голове не укладывалось, пазл упорно отказывался складываться в единую картину, порождая внутри дикое, ошеломляющее недоумение. Получается... он брал её, Гермиону, за руку ночью в больнице, шептал ей эти вкрадчивые, сводящие с ума слова, проявлял эту пугающую, непривычную доброту последних дней... А буквально за несколько часов до этого он ходил с Асторией в ресторан? Так же бережно касался её плеч, помогал надеть пальто, держал за руку под прицелом скрытых камер светских репортеров? Как в одном человеке могло сочетаться это?       Гермиона судорожно, с трудом сглотнула, отчетливо понимая, что её лицо, должно быть, стало мертвенно-бледным. Джинни сидела слишком близко.       Гермиона сделала над собой колоссальное волевое усилие. Она заставила одеревеневшие лицевые мышцы расслабиться и попыталась придать своему взгляду выражение обычного, отстраненного удивления.       Джинни не мигая смотрела на подругу. Но на этот раз её реакция была совершенно иной, пугающе непонятной. В карих глазах Поттер не было привычного гриффиндорского возмущения чистокровными замашками или сочувственного порыва.       Она вела себя странно отстраненно, словно взвешивала какую-то внутреннюю информацию, которую Гермиона не могла прочесть. Джинни медленно отставила свой стакан, скрестила руки на груди и чуть наклонила голову. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Нельзя было понять — осуждает она Малфоя за эту двойную жизнь, сочувствует ли Астории, или же она видит Гермиону насквозь и мысленно выносит приговор её тайным чувствам.       — Гермиона, не пытайся сделать из меня глупее, чем я есть, — тихо, ровным и совершенно нечитаемым тоном произнесла Джинни. В её голосе не было ни гнева, ни жалости — лишь странная, давящая констатация факта. — Ты бледная как смерть. У тебя руки трясутся от этой паршивой статьи Скитер. И дело тут явно не в «неожиданности». Малфой финансирует твою лабораторию, ты пропадаешь там сутками. Между вами что-то происходит, Грейнджер? Расскажи мне.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступают жгучие слезы, но холодная, непонятная реакция Джинни заставила её закрыться еще сильнее. Эта неопределенность пугала.       — Джинни, пожалуйста... — Гермиона низко опустила голову, пряча глаза. Каждое слово давалось ей с трудом. — Я... ты права. Всё гораздо сложнее и запутаннее, чем кажется со стороны. Но я умоляю тебя, не спрашивай меня ни о чем прямо сейчас. Я не могу, не хочу говорить об этом вслух. Мне нужно время, чтобы самой во всем разобраться и... просто не сойти с ума. Пожалуйста.       Джинни долго молчала, продолжая изучать поникшую фигуру подруги своим странным, взвешенным взглядом. В нем по-прежнему не было ни капли определенности — ни явной поддержки, ни осуждения. Словно Джинни знала правила этой жестокой взрослой игры куда лучше самой Гермионы. Наконец, она медленно протянула руку через стол и коротко, почти формально коснулась пальцев Гермионы.       — Хорошо, — так же тихо и ровно ответила Джинни, решив не устраивать допрос. — Я не буду лезть в душу. Разбирайся сама. Но помни, что пресса всегда бьет в самое больное место.       Гермиона резко и глубоко выдохнула, с силой сжимая пальцами край газеты, пока бумага не захрустела. Она больше не будет сидеть и ждать, пока он решит, добрым ему быть или ядовитым. Не будет гадать, что означают его взгляды и прикосновения. Эта неделя показала: она способна на большее, чем бесконечное терпение и самоанализ.       Она приняла решение. И ей стало чуть легче дышать