Уходи и не возвращайся 6

Ты звонишь и просишь встречи

Обязательно под вечер

Там где музыка и свечи

Думаешь я идиот?

Вон из сердца, дочь вампира

Я дарю тебе пол мира

Лишь бы ты меня забыла

И не дала задний ход!

Пэй Мин широкими шагами направлялся ко дворцу Повелителя Грома. Мчался, чтобы выяснить правду, чтобы посмотреть в тёмные бесстыжие глаза и прочесть в них то, чего так испугался при разговоре с Ши Уду — окончательное признание, что с ним осмелились играть... Он сам был знаток тех игр, в которые играют мужчины с женщинами — только вот сейчас ставки резко поменялись. Обман. Если она и правда играла не по его правилам, а по своим, то... Он сжал кулаки, и тут же показался сам себе смешон: бежит сейчас к ней как оскорблённый муж или — ещё хуже — обманутый любовник. Свои игры он как начинал сам, так и заканчивал всегда сам, и какой бы гордой ни была женщина, ни одна не могла навязать ему свои правила, а все их попытки он разгадывал на этапе плана и откровенно забавлялся, наблюдая. Он оправил единственный свой наплечник, одернул плащ и усилием воли вернул походке непринуждённость и лёгкую ленцу. Показались ворота её дворца. Старик-привратник удивлённо приветствовал его — никогда до сих пор Пэй Мин не позволял себе появляться здесь в таком виде — и распахнул двери. Пэй Мин взлетел по ступенькам. Мокрый плащ хлопнул по спине, напоминая о том, как смешон сейчас его вид. Служащие шарахнулись в стороны, он не стал останавливаться, чтобы переброситься с ними парой фраз, как делал обычно. — У себя? — бросил он только в раздражении какому-то незнакомому старику с подсвечником. Тот кивнул. Пэй Мин уже неплохо ориентировался тут, один поворот, лестница и короткий коридор. Он ввалился в спальню, шагнул грязным сапогом на ковёр. А потом глупо застыл, едва перенеся за порог вторую ногу. Она ждала. Чёрное платье с широкими рукавами и алой оторочкой. Ворот по северной моде бесстыдно распахнут, практически открывая плечи. Два завитка русых волос выбиваются из причёски и спадают по шее вниз до самой ключицы. — Вы сегодня рано, генерал. — она легко поднялась из-за своего стола. Улыбалась скупо — лицо было практически неподвижно, однако глаза светились. И за такие глаза, мелькнула мысль, можно было бы и простить... но Пэй Мин оборвал себя. Не родилась ещё женщина, способная заставить его поступиться своими принципами и подчиниться чужим правилам. С сапог мерзко капало. Он стянул их и оставил на ковре у входа. Потом подумал и сбросил туда же плащ. И потянулся к ремню, держащему наплечник. Она вдруг оказалась рядом и накрыла его руку своей, мягко отстраняя. Тонкие пальцы ловко справились с пряжкой, как тогда во дворце Шэнь У. Тогда она тоже застёгивала правый наплечник, вспомнил Пэй Мин совершенно некстати. Клюкастый кусок золота упал к их ногам, а пальцы Повелителя Грома по-хозяйски пробежались по его груди и плечам. Пэй Мин застыл в изумлении, прикидывая, что за лисья сущность вдруг покусала холодную и отстранённую девицу. — Хвала небесам, всё цело! — и как ни в чём не бывало сделала шаг назад, приглашая к столу. Рубаха под верхним слоем одежд мерзко липла к спине. Словно угадав его желание, в дверях появилась дева Вэнь с тазом чистой воды. Двое за её спиной унесли чистить плащ, наплечник и сапоги. Пэй Мин потянулся к тазу умыться, но замер, уловив от воды запах каких-то трав. — Вам неугоден запах или... Пэй Мин погрузил пальцы в воду, и дева Вэнь отступила, оставив их одних. Тогда он сбросил верхнее платье, омыл руки до локтя, промочив насквозь рукава, а потом сполоснул лицо. Горечь. Таз пах какой-то терпкой горечью — такой, какую сложно просто забыть и выкинуть из памяти. Показалось как-то слишком иронично. Пэй Мин наклонился и снова прыснул в лицо, заливая очередной ковёр, фыркая и чувствуя, как холодная струйка пробегает по вспотевшей спине. — Прости, что я так... — он обернулся к Повелителю Грома и замер. Красивая картинка, она слегка наклонив головку разливает чай. Пальчики придерживают тёмный рукав с контрастной бело-алой оторочкой. В рамку бы да на стену. Или в сборник весенних картинок, вон как выскальзывает плечо из плена ослабленного ворота... Пэй Мин опустился напротив и принял чашку из спокойных холодных пальцев. Глотнул чаю и всё-таки посмотрел ей в глаза. Она была спокойна, как озёрная гладь под солнцем в безветренный день. Неужели всё это — тщательно нанесённый грим? Маска комедианта, которую обыкновенно натягивают проститутки. Стало мерзко. Было что-то унизительное в том, чтобы растрачивать свои таланты на падших женщин, привыкших нравиться не ради высокого искусства, а ради наживы. Он презирал их, считая несчастнейшими из женщин. Неужели перед ним сидела одна из них? Она пила чай сама и подливала ещё, не спешила задавать вопросы или тормошить. От этой обходительной любезности, всегда казавшейся одним из лучших качеств Повелителя Грома, сейчас сводило зубы. Пэй Мин силился отбросить безрезультатные размышления и вернуть себе способность наслаждаться беседой. Тщетно. Раз разглядев за красотами кукольного театра жалкие лоскуты ткани в руках провонявшего чесноком старика, невозможно снова поддаться его очарованию. И всё-таки он не мог просто так уйти, не задав вопрос. Глупый, дурацкий вопрос, который ему никогда в жизни не приходилось задавать. Он слыхал в песнях и балладах, что иногда ради этого вопроса или после получения ответа на него мужчины шли на смерть. Какими же дураками они ему казались раньше. Ей он задал другой вопрос. — Я ничего не знаю о тебе, — голос звучал хрипло и слишком грубо. Она подняла глаза, — о том, кем ты была до вознесения. — Я много дорог Поднебесной прошла. Не один десяток лет скиталась, разговаривала с людьми, собирала травы, копила знания. Что именно ты хочешь знать? Пэй Мин сжал кулаки. Она скиталась. И это весь ответ, который ему дадут? Он должен будет смириться с этим? — Про службу при дворе. Про падение Сяньлэ, про канцлера... — он осекся, словно сказал лишнего. Она наклонила голову набок, внимательно вглядываясь в лицо. Спокойный взгляд, ничего не выражающий, и в то же время не пустой. Пэй Мин такого у неё ещё не видел. Красиво, завораживающе, страшно. Он одернул себя. Ему ли бояться женщин. Он знал их как облупленных, и все они были одинаковы. С одними и теми же увертками и слабостями. Со страхами и неуёмным желанием выболтать кому-нибудь свою подноготную. Рассказать правду о себе, вывернуть душу наизнанку, чтобы привязать этой откровенностью к себе, заякорить, обездвижить. Он умел противостоять этому. Всегда справлялся... — Ты хочешь знать, что было до почти десятков лет странствий по пустыне? Печальную повесть про дочь проститутки и отравителя? Про мелкую прачку, стиравшую портки принцу Сяньлэ и двум его прихвостням? — тёмные глаза смотрели холодно и отстранённо. Она говорила жёстко, короткими рублеными фразами. — Сяньлэ пало. Ты знаешь, как это происходит. Все всегда одинаково. Слабый правитель. Предатели-генералы. Зажравшаяся аристократия и напыщенный мальчишка, отбросивший свой долг перед страной и заигравшийся в праведного даоса. Она поднялась из-за стола, не прерывая зрительного контакта, и отошла к окну, чтобы прижаться поясницей к подоконнику. Пальцы вцепились в его деревянную отделку. — Ты видел всё это своими глазами. Шаг за шагом. Бессмысленную оборону. Жуткие крики умирающих от болезни. Лазарет, на деле оказавшийся могильником для живых людей. — она сглотнула. Сделала паузу — горькую как те травы в воде для умывания. Слова отзывались там внутри, а перед глазами скакали картинки недавнего прошлого. Сюйли пало так же. — Он сбежал. Бросил свой народ и свою столицу, позорно оставил войско на растерзание воинам Юнъани и удрал, прихватив с собой слуг и все драгоценности, что смог найти. Мой город сражался и пал за него. Мой отец отдал жизнь за честь императорской семьи. Мать лишилась зрения и возможности ходить. Но за всё это знаешь, как он отблагодарил меня? Ревел, обнимая колени прачки и признаваясь в собственной беспомощности, просил прощения. — она сжимала пальцами подоконник так, будто бы цеплялась ими за последнюю соломинку. — Есть граница, за которой заканчивается преданность вассала сюзерену. — она говорила жёстко, но свет глаз будто бы потух, она смотрела теперь не на Пэй Мина, а внутрь себя. Он помнил это отчаяние — с ним он сжимал в последний раз рукоять Мингуана, намереваясь хотя бы умереть так, как предписал ему долг. Лишь бы не жить под одним солнцем с недостойным правителем своей родины. — Я смирилась с казнью отца, с увечьями матери, с тем, что никто и никогда не позволит мне просто работать в аптеке, как я мечтала. Я не могла принять только одно — что человек, обрекший нас на это, попросит у меня прощения. Тот, кто должен быть слепо справедлив и облечён непререкаемой властью, пытается запоздалыми крокодильими слезами вымолить у меня что-то. — Пэй Мин закрыл глаза. Ему не хотелось вспоминать свой гнев. Не хотелось путать её историю со своей, сочувствовать своей любовнице так, как если бы она была существом равным ему, способным разделить те же мысли и чувства, что посещали его когда-то. — На этом, — Повелитель грома оттолкнулась от подоконника и сделала шаг к столу. — наши пути с наследным принцем разошлись навсегда. Как и с Цзуйяном. Он не принял такое решение и вряд ли когда-нибудь сможет. Она снова замолчала, замерев посередине комнаты. Тонкие пальцы отчаянно переплетены, широкие рукава обнажают беззащитные запястья. Пэй Мин тряхнул головой, чтобы прогнать наваждение. Но оно не уходило — хрупкая женщина перед ним сбрасывала броню, подставляя податливое мягкое брюшко моллюска из-под толстой раковины. Он знал цену таким моментам и поднялся тоже. — Так ты оказалась при дворе Юнъани? — он старался говорить мягко, чтобы не спугнуть эту хрупкую откровенность. Вытрясти из змеи её тайну, добиться доказательства, что всё это притворство, что эта змея, эта проститутка всего лишь играет с ним, платя за истинный пыл чувств своим низким лицемерным искусством. — Да, — она опустила глаза на свои руки и принялась теребить рукава. Пэй Мин обогнул стол и замер прямо перед ней. — Я не пожалела. Он был таким, каким должен быть государственный муж. Способным принимать решения и нести за них ответственность. — Но ты оставила и его, ведь так? — Пэй Мин ухватил её за запястья и потянул на себя. «Давай, расскажи, как и зачем меняла мужиков как перчатки. Признайся, в какой момент они становились бесполезными. Покажи хоть толику настоящей чувственности. Я сдамся и буду любить тебя. Возможно — даже дольше, чем большую часть своих прежних пассий. А может, даже дольше, чем А-Цзы...» — её пальцы дрожали в его ладонях, Пэй Мин чувствовал, как вот-вот лопнет стянутая где-то внутри пружина... Она внезапно распахнула глаза и уставилась на него в упор. Запястья резко похолодели и замерли в его руках. — Ты будешь спрашивать обо всех мужчинах в моей жизни? К чему такой интерес? — она резким движением головы отбросила с лица волосы, а потом резко подалась вперёд. — Может, и про монахов, следующих пути целомудрия, рассказывать заставишь? — она наступала с каждой новой фразой, прижимаясь всё ближе. — Они, к слову, и с меня эти клятвы брали. Лет этак в 15. Знаешь, сколько веков прошло с тех пор? Она вдруг отвернулась так же резко, как приблизилась до того. Посмотрела куда-то в окно. Ворот платья совсем сполз, оголив полностью правое плечо. Пэй Мин посмотрел на выступающую лопатку, призывно оголённую шею... Он слишком хорошо себя знал — ему хотелось. Прикоснуться. Смять. Установить свою победу. Возвращаться к ней из каждого похода. Мало кто из его женщин мог похвастаться тем, что удерживал интерес генерала Пэя в течение стольких месяцев, не давая себя даже толком коснуться. И он поддался. Шагнул ближе, положил руки на оголённые плечи, поймал пальцами чужую дрожь. Скользнул ими ниже по оголённой коже, заставляя ворот сползти и с левого плеча. Она рвано выдохнула, и Пэй Мин окончательно сорвался. Пальцы пробежались от плеч к ключицам, а затем ещё ниже, обнажая из плена чёрного шёлкового ворота женскую грудь. Он прижался губами к её шее, там, где заполошно билась жилка, в такт испуганной птице сердца в груди под его ладонями... Она выдохнула рвано, и Пэй Мин готов был уже придавить её поясницей к подоконнику, прижаться, не давая отстраниться, расправиться с поясом, сжать её запястья и... — Ты прекрасно знаешь, — раздался сдавленный голос, — какого это, перейти ту грань, за которой преданности не остаётся. Пэй Мин замер, а она, подавив стон, продолжила: — Ты такой же, как и я... Это были последние слова Жун Гуана, повторённые точь-в-точь. Он выплюнул Пэй Мину в лицо фонтан крови, криво усмехнулся и произнёс только это. И умер, оставив его разгребать дерьмо. Поступал, видите ли, ради своих идей вразрез с законами Сюйли и интересами царя... и смел предположить, что Пэй Мин способен на такое же... Генерал отшатнулся от девицы, а та рухнула на пол как подкошенная. В этот самый момент распахнулись двери, внутрь ввалился генерал Цзуйян в полном боевом облачении с обнажённым мечом. — Ты! — взревел он, бросившись на Пэй Мина, но моментально поменял траекторию, заметив Повелителя Грома в углу. Меч полетел на ковёр, а заляпанный кровью и пылью плащ — на чужие плечи. Какова змея! Пэй Мин засмеялся, поправляя пояс нижней рубахи. Без сапог, без верхнего одеяния, без оружия и без амуниции. Точь-в-точь застигнутый благоверным любовник в опочивальне супруги. Змея. Не женщина — проститутка, торгующая дьявольской прелестью в обмен на власть. Она хуже лисы — тем хотя бы человеческое удовольствие не чуждо, ей же... Жун Гуан умер за то, что посмел использовать Пэй Мина, своего друга, в своём заговоре. Повелитель Грома поплатится также за свою ложь... а он сам никогда не встанет с ними рука об руку. Никогда не примет этого их паскудного обвинения! Пэй Мин огляделся в поисках сапогов или по крайней мере верхнего одеяния. Потом плюнул и просто шагнул в сторону двери. Делать тут ему больше нечего. Какие низкие манипуляции, но довольно тратить своё время на шлюху, пусть и чертовски талантливую. Внезапно мелькнула мысль, что если бы у Жун Гуана в тот день было бы лицо этой женщины, то — Пэй Мин мог бы и взаправду тогда стать предателем и своей рукой оборвать жизнь царя Сюйли и поддаться мерзкой, имитированной противоестественной страсти. Но не сложилось. Что же. Генерал Пэй не любил не только сильных женщин, но и излишне умных. — Я ухожу, Повелитель Грома. Надеюсь, что навсегда. — он не стал оборачиваться и смотреть ей в глаза — что толку смотреть на дешёвую трагедию. — Если вам интересно, то ваша ложь была достаточно убедительна. Но оставьте ваши слёзы для старого полюбовника, мне они ни к чему. Он уже взялся за ручку двери, готовый вычеркнуть из своей жизни навсегда и этот день, и эту женщину, но потом помедлил. Оскорблённое самолюбие требовало отомстить той же монетой: — А. Ещё. Если я однажды стану похожим на вас, то скорее сам спрыгну с небес. Видите, вам даже не придётся стараться, чтобы от меня избавиться. Я уйду сам и надеюсь, что вы больше и близко ко мне не подойдёте. А потом он выскочил в коридор и бодро простучал босыми пятками по второму этажу и лестнице. Там, в прихожей, он внезапно столкнулся со служанкой, несшей его вещи. Та вздрогнула, но поклонилась и предложила помочь ему одеться. Пэй Мин было хотел бежать прочь как был, но мысль о дурацких сплетнях по небесной столице про него и повелителя грома, да ещё с упоминанием Цзуйяна... Пэй Мин кивнул и принял помощь. Девчонка работала споро, но немного лихорадочно. Чтобы отвлечь её и себя, Пэй Мин поинтересовался: — А где дева Вэнь? — девчонка посмотрела на генерала глазами испуганного оленёнка, а потом жалобно пропищала: — Вернулась на свой костёр. И Пэй Мин, выдирая у неё из рук свой единственный наплечник, бросился прочь.

Уходи, и не возвращайся

Уходи, и не возвращайся

И не возвращайся ко мне!

Не надейся, что сыграем

В старую любовь

Бай-бай, детка

В мире много старых козлов!