Не герой

«Думай, Семён, блять, думай». Внутренний голос звучал как вой сирены в черепе. Куда идти? Как валить? Робот шёл неестественно медленно, будто наслаждаясь каждой секундой нашего ужаса. Его шаги отдавались в висках тяжёлым, металлическим лязгом, а глаза-фонари выхватывали из темноты то моё лицо, то Алисино, то бледное личико Ульяны, выбирая жертву. Ладони вспотели так, что я едва удержал Ульяну за руку. В голове застучало — адреналин смешался с болью от раны, и мир на секунду поплыл. Я потерял сознание всего на мгновение — но этого хватило, чтобы увидеть вспышку: огонь, воду и... провода. «Вода!» Я аж подпрыгнул от внезапной мысли. «Он же робот! Проводка, короткое замыкание...» Я отпустил Ульянину руку. Она обернулась, её глаза были широкими, почти стеклянными от страха. — Ульяна, быстро к пристани! — я прошипел ей прямо в ухо, губы коснулись мочки, холодной и липкой от пота. — Беги, не оглядывайся! Она кивнула, коротко, резко, и рванула вперёд, как заяц, почуявший волка. А Бон... замер. Его голова повернулась вслед Ульяне с тихим скрипом шестерёнок. Нет. Только не её. Даже не смей, ебаная железяка. А иначе я тебя... А хотя, что я ему? Я против него никто. Просто мясо с нервами, которое он порвёт, когда захочет. Бон медленно перевёл взгляд на Алису. Та хлестала Славю по щекам, пытаясь вернуть её в сознание — её пальцы оставляли красные полосы на бледной коже. Единственный уцелевший фонарь освещал её лицо — я видел, как дрожит её нижняя губа, как слёзы смешиваются с потом и копотью. Да, она боялась. Когда рядом стоит хрень, размазавшая твоих друзей по стенкам, тут и обосраться не стыдно. Мои глаза металися в поисках хоть чего-то. Любой ебаной возможности отвлечь его на секунду — нам бы хватило и этого. И тогда я увидел, что рядом валялась горящая балка, выпавшая из рухнувшего крыльца. Дерево трещало, осыпаясь искрами. Я схватил её, боль ворвалась в мозг белым огнём. Кожа на ладонях шипела, пахло палёным мясом, моим мясом. Но я не отпустил. — Эй, урод! Ко мне! — мой голос сорвался на хрип. Бон развернулся ко мне, его глаза сузились в красные щёлочки. Я замахнулся, мир сузился до этой горящей дубины, и швырнул её прямо в его морду. Он попытался закрыться, но слишком поздно. Балка врезалась со звуком трескающегося пластика и металла. Он взревел — не механически, а по-звериному, по-живому — и схватил балку. Я уже побежал к Алисе, крича ей что-то, но... Он швырнул балку не в меня. Алиса не успела даже развернуться. Горящее дерево врезалось ей в спину с глухим хрустом. Она не закричала сразу — только издала короткий, прерывивый звук, как подстреленная птица. Её глаза стали огромными — от ужаса, от непонимания. Пламя сразу же перекинулось на её рубашку, зашипело на мокрой ткани. И только тогда Славя вышла из ступора. Она посмотрела на Алису — на её спину, где уже тлела ткань и... что-то тёмное, жидкое — и её лицо исказилось. Не криком — молчаливым, животным ужасом. Она рванула к пристани, даже не оглянувшись. А Алиса... Алиса упала на колени. Её пальцы скребли землю, пытаясь найти опору, но находили только пепел. Она подняла на меня глаза — в них не было ни боли, ни страха. Только вопрос. Простой, детский вопрос: «За что?» А Бон... Бон просто стоял и смотрел. И в его глазах я увидел не злость, а удовольствие и каплю разочарования, видимо от того, что двоих он пока что проебал. И мне вдруг стало наплевать на то, что я перестану следить за Боном или на то, что он побежит на нас. Я ринулся к Алисе и резким движением положил её спиной на землю, чтобы потушить огонь. «Ебаный дождь! Где же ты, когда так нужен?» В нос ударил тошнотворный запах горелого мяса, смешанный с гарью от формы. Я на секунду посмотрел на Бона. Он выглядел очень счастливым. Улыбался во все свои клыки, после чего повернулся и поднял безголовый труп Мику. «Похоже, решил, что она недостаточно красива.» От этой мысли меня перекорёжило, и я поспешил помогать Алисе. Я развернул её спиной к себе, и меня чуть не вырвало. Эпицентр её агонии был меж лопаток, где балка ударила прямо в кость. Оттуда боль ядовитыми щупальцами расползалась по всей спине, к шее, пояснице. Её тело сводило судорогами, во время одной из которых её нога дёрнулась и больно ударила мне по затылку. Я стиснул зубы, почувствовал удар всеми фибрами, учитывая то, что там до сих пор не до конца зажившая рана. Кожа в некоторых местах почернела, казалось, будто её спина пульсирует. Я ощущал её тяжелое дыхание. Каждый, даже самый маленький вдох был для неё пыткой. Я потянул руку к её спине, и она силой попыталась сбросить меня, но я успел зацепиться ногтями за трещины в асфальте. Я чувствовал, как врываются мои ногти, но не обращал внимания. Алисина грудная клетка расширялась, растягивая обугленную кожу на спине, после чего она снова заливалась нечеловеческими криками. Точнее, просто хрипом. Она сорвала голос и пыталась выдавить из себя подобие крика, но не могла. Прошла вроде минута, но для нас это казалось вечностью, вечностью, проведённой в аду. — М-мама, мне холодно... — Алиса начала шептать ещё что-то, но я не мог расслышать. Меня накрыло отчаяние. На моих пальцах выскочили волдыри, но мне было плевать. Послышался звук падения чего-то мягкого, и даже не оборачиваясь, я смог понять, что Бон закончил свой процесс, а значит, сейчас примется за нас. «Сейчас или никогда, давай Семён, жми!» Я с силой поднял Алису, руки, особенно левая, начали ныть, из глаз брызнули слёзы, то ли от боли, то ли от страха за Алису. Уличный фонарь начал мигать и, словно помогая нам, погас, оставив единственным источником света догорающую библиотеку. От такого резкого перепада света я на секунду даже ослеп, но вовремя сориентировался и глянул в сторону Бона. Тот стоял и не шевелился, будто сломался, но я вспомнил эту позу — секунда, и он побежит на нас. Я положил Алису на землю, на которой почти не осталось зелёного цвета, всё было залито яркой, алой жидкостью. Взгляд начал цепляться по каждому углу в попытке найти хоть что-то, и действительно! Довольно увесистый булыжник лежал прямо справа от меня. Я резко, да так, что хрустнула спина, ринулся к кирпичу и, сжав его так крепко, как только мог, запустил в робота. Тот уже поднял ногу, чтобы рывком оказаться у нас, а его жёлтые, хотя теперь уже оранжевые (или это просто искажение от огня?) глаза с наслаждением смотрели на мучающуюся Алису. Булыжник прилетел ему прямо в грудь, и он устремил свой взор на меня. В его глазах читалась ненависть, но затем у него как будто стали происходить какие-то процессы, словно он пытался опознать меня? Он замялся всего на полсекунды, но и этого хватило, чтобы я успел схватить Алису, и не смотря на сильную боль в руках и абсолютную нехватку дыхания. Стало очень душно, а горло словно начали сильно сжимать. Как только робот опомнился, он взревел и попытался побежать за нами, но из-за своего роста головой задел единственную опору, что держала остаток крыши, которая свалилась на него, придавив лапы. Он начал громко материться на английском, его глаза словно налились кровью и были ярко-красного оттенка. Аниматроник начал руками пытаться освободиться, но я уже не смотрел в его сторону, только бежал в сторону пристани, а в голове крутилась лишь одна мысль: «ТОЛЬКО БЫ УСПЕТЬ!». До пристани оставалось всего ничего, когда я наконец увидел знакомые красные косички, мелькнувшие в кустах. — У... Ульяна, это я. — сказав это, я сделал последний рывок и, положив Алису, которая была в отключке, но при этом сильно дёргалась, я сел на траву и начал пытаться отдышаться. Казалось, вот-вот и я выплюну лёгкие, а стук моего сердца можно было услышать за десяток метров. Руки горели — казалось, кто-то сдирает с них кожу раскалённой тёркой, а под ней уже не мясо, а один сплошной, пульсирующий нерв. Спина ныла глухой, предательской болью, предательской — потому что она сдалась ещё у библиотеки, оставив меня одного тащить и себя, и Алису. Я подошёл к воде и, не раздумывая, бухнулся в неё лицом вниз. Холод ударил в виски, смывая липкую плёнку пота, крови и гари. На секунду в ушах воцарилась блаженная тишина — только пульсация в пальцах и глухой шум воды. Я поднял голову, отряхиваясь, как пёс, и мои глаза наконец прорезались. В метре от меня сидела Ульяна, прижимая к себе кого-то. Тёмные волосы, бледное лицо... Женя? Мозг, заторможенный болью и адреналиновой похмельем, щёлкнул, как плохая передача. Я же оставил её там. У библиотеки. Пытаясь спасти одну, совсем забыл про другую. Я замер, пытаясь сообразить, как она тут оказалась. Загадка, а может, магия? Или просто провал в памяти. Ульяна посмотрела на меня, её глаза были широкими, в них читался испуг не за себя, а за меня. — С-Семён... — она проглотила комок в горле. — А что с... Алисой? — её палец, дрожа, ткнул в сторону темноты, где на траве, подложив под голову свёрток из куртки, лежала её подруга. Только тогда я вспомнил и про Алису. И про боль в её спине. И про то, что времени нет вообще. — Она... — я понимал, что смысла врать нет, так она сама подойдёт и всё поймёт, но и всей правды говорить было нельзя. Ульяна — маленький, бедный ребёнок, в котором ещё осталась та капля человечности, которой уже нет ни в Алисе, ни уж тем более во мне. — Она немного ранена, у нас произошёл инцидент. — я отвёл глаза, стараясь не смотреть на Ульяну. Та лишь сжала кулаки и, встав, пошла в сторону Алисы. — Славя что-то сказала об этом, но я так и не поняла что. — сказав это, Ульяна отвернулась, и мне на секунду привиделось, что на траву упала маленькая прозрачная капля. Я повернулся к пристани и заметил Славю, сидящую на краю и смотрящую в воду, на которой снова проявлялись маленькие капельки дождя. Вода была даже не прозрачной, а немного розоватой. Славя опустила в неё свои босые ноги и болтала ими, бормоча что-то себе под нос. Я подошел к ней и сел рядом. Мы, наверное, с минуту просто молчали. Я смотрел на водную гладь, видя своё отражение — грязное, даже не смотря на то, что я окунал его в озеро, уставшее, с мешками под глазами и потускневшими зрачками. — Это я её вытащила. — вдруг нарушила Славя молчание и посмотрела на меня. А я ведь думал, что она просто сбежала, струсила. Хотя даже так её нельзя было бы винить. Любой должен был поступить также. Кроме, разве что, меня, ведь я герой.... Такой хороший, что половину своих знакомых не смог уберечь от смерти. — Ты молодец, я даже не заметил, не до того было. — я кивнул в сторону Алисы, рядом с которой сидела Ульяна, перебирая её волосы, а глаза её блестели. Славя повернулась и тоже кивнула, сжав край пирса так сильно, что я думал, он раскрошится. — Это ведь я виновата в смерти Мику. Если бы не я, она была бы жива. — я посмотрел на её лицо, но вместо слёз увидел пустоту. Казалось, из неё высосали душу, и теперь это просто оболочка. Её глаза посерели, а золотистая коса стала грязно-жёлтой. Она очень сожалела, и это было видно по её подрагивающим плечам или по трясущейся губе при упоминании имени японки. Мы замолкли. Говорить было не о чём. Дым от библиотеки до сих пор ел глаза, и каждый вдох напоминал о том, что скоро здесь будет он. Эта железная Годзилла. И мне почему-то вспомнились все те железяки, что пугали меня в детстве, типа «Железной Няни» или «Робозайца», и все они — лишь песчинки по сравнению с Боном. А затем мы снова побежим — в баню, в это сырое, пропахшее плесенью убежище. Ирония судьбы — мы будем мыться от крови и гари в помещении, где когда-то смеялись. Хотя я там даже ни разу не был, и наверное не побываю — в плане того, чтобы просто помыться и попеть тупые песни, засевшие в черепной коробке, а не для того чтобы скрыться от маньяка. Тёплые пальцы Ульяны вцепились в мой рукав. Она молча указала на Алису. Я лишь кивнул в ответ — сил на слова не было, да и если говорить откровенно, их ни на что не хватало. Мозг отчаянно нуждался в перезагрузке, да в простом человеческом сне, но в нашем случае это невиданная роскошь. Пока я шёл к Алисе, Ульяна пристроилась рядом со Славей и затараторила что-то с наигранной живостью, что было жутковатым и одновременно смешным, что ли, зрелищем — эта попытка вернуть хоть каплю нормальности в нашу унылую какофонию. Алиса не просто проснулась. Она смотрела на меня взглядом, в котором плескалась вся её ярость, вся боль и всё отчаяние. Но голос её предал. Вместо привычного мата — только лишь хриплое, беззвучное шипение. Самая болтливая и резкая из нас теперь могла лишь безмолвствовать. И в этой тишине было страшнее, чем в любом её крике. Её лицо металось от одной эмоции к другой за доли секунды, но сказать что-то внятное не могла. Да что сказать — просто сесть для неё было непосильной задачей. На телефоне оставалось мало процентов, но мне он всё равно нужен был лишь для определения времени, хотя и с этой задачей он справлялся плохо. Батарея вздулась, а в кармане я чувствовал микроскопические осколки раздробленного экрана. До конца ада оставалось чуть меньше дня. Мы просидели в тишине, нарушавшейся только репликами Ульяны, наверное минут десять, хотя по ощущениям явно дольше. А затем я услышал его. Тот самый металлический лязг, то самое шуршание, что было слышно даже за сотни метров. Алиса тоже услышала его, это было видно по начавшим нервно сжиматься пальцам на её руках и по трясущимся плечам. Затем Ульяна замолчала, перестав доставать Славю, которой явно было не интересно слушать её бубнеж, но она терпела. Ульяна подошла к нам и села на холодную, мокрую траву рядом. Мурашки побежали по её коже, но она не обратила на это внимания. Лишь слегка поморщилась, но старалась этого не показывать. — Он.... Идёт? — она спрашивала это с маленькой, тонкой как иголка надеждой, что я скажу нет, что всё это не правда. Что сейчас выйдет Ольга Дмитриевна, Шурик.... Лена, Электроник и Мику. Что все они скажут «Это шутка!» а потом мы пойдем есть торт в столовую. Но увы. — Да, он скоро будет здесь. У нас минут десять максимум. Ульяна лишь вздохнула и посмотрела на Алису. Та попыталась встать, и мы тут же ринулись ей помогать. Общими усилиями нам удалось её поднять, ноги-то конечно не пострадали, но спина... — А откуда он вообще знает, что мы тут? — к нам бесшумно подкралась Славя. Я не мог увидеть её лица, луну заметили тучи и по ощущениям грозовые тучи. «Сука, прям клише какой-то, когда все хреново то и погода старается соответствовать!» — Кровь, мы, знаешь ли, слегка ранены, поэтому оставляем за собой кровавые полосы. — я указал на одну из них, которая тянулась прямо до угла. Посмотрев туда, Славя сказала что-то про себя, и мы, теперь уже втроём, стали помогать Алисе устоять на ногах. Взгляд скользнул по Жене, мирно посапывающей на пристани. Хоть бы не проснулась, пронеслось в голове. Её кошмарам лучше оставаться во сне. Долго же она спит. Видимо, я перестарался с дозировкой. Лязг начинал усиливаться и словно звучал у меня прямо над ухом. На долю секунды вдалеке мне показались маленькие жёлтые точки. — Ты. — я указал на Славю, которая, услышав свое имя, повернулась ко мне. — Понесёшь Женю до бани. А ты. — я показал на Ульянку, которая гордо задрав подбородок встала рядом со мной. — Поможешь Алисе. Я замолчал, а Алиса попыталась что-то возразить, мол «И сама дойду!» но издала лишь тихий хрип. — А ты, что ты будешь делать? — Ульяна смотрела как будто сквозь меня, туда назад, где идёт это чудовище, хотя точнее сказать уёбище. — Я... Я останусь здесь и постараюсь заманить его в воду, потом пойду к вам. — «Если конечно выживу.» Этого я говорить вслух не стал, но девочки поняли сами. Славя только хмыкнула, было видно, что она порывается сказать, что всё сделает сама, но при этом понимала, что нет. Скорее всего там, около, теперь уже сгоревшей библиотеки, навсегда исчезла та Славя, что была до всего этого кошмара. Ульяна округлила глаза, но тоже ничего не сказала, просто молча обняла меня, прижавшись холодным лицом к изорванной форме. — Ты должен вернуться, хотя бы ради Алисы. — после этого она отстранилась и взяла Алису за руку. Славя тихо кивнула мне, прошептав «Удачи.» после чего подошла к Жене и, подняв её на руки, компания направилась в сторону леса. Я же остался один и, встав на край пирса, начал всматриваться вдаль. Озеро, или река, а может и море вообще, было кристально чистым, ни единой волны, несмотря на усиливающийся ветер. На глади проявлялись капли усиливающегося дождя, и я вспомнил, что было со мной на площади. Я уже начал сомневаться в том, что эту хрень возьмёт вода, раз огонь не справился. На небе было ни единой звезды, всё затемнено большими чёрными тучами. Лязг усилился сильнее, и я начал словно ощущать на себе чей-то взгляд. Лязг заполнил собой всё. Он бил в виски, отдавался в зубах скрежетом, сливался с бешеным стуком сердца. Я стоял на самом краю пирса, чувствуя, как старые, прогнившие доски подрагивают под ногами в такт его шагам. Я развернулся и посмотрел в сторону леса, в котором находятся оставшиеся в живых. «Качается ель печально в окне» — вдруг вспомнились мне строчки одной песни при взгляде на трясущиеся ветки одинокой высокой ёлки. Из темноты выплыли сначала огни. Два жёлтых, немигающих глаза, горящих холодным, бездушным светом. Потом проступил силуэт — с перекошенным от удовольствия лицом, высокий, кособокий, неестественный. Бон шёл не спеша, словно знал, что мне уже некуда бежать. Его металлическая ступня с глухим стуком вставала на деревянный настил. Скрип. Ещё шаг. Скрип. Он остановился в паре метров от меня. Его голова чуть склонилась набок, раздался короткий, механический щелчок, будто он пытался распознать добычу. Из его грудной клетки вырвался сиплый, шипящий звук, похожий на смех. Я не дышал. Вся вселенная сузилась до этого промежутка между нами, до этих двух метров, пахнущих ржавчиной и смертью. Я стиснул зубы, для того чтобы не закричать от страха и не сигануть в воду. — Ну что, урод? — выдохнул я, и мои слова повисли в воздухе хрупким, ничего не значащим вызовом. Его «улыбка» растянулась шире. Раздался резкий скрежет сматывающихся пружин. Я знал, что будет дальше. Это уже было со мной. Там, на площади, совсем недавно, хотя казалось, словно год назад. В левую руку отдало фантомной болью, я будто прирос к этим гнилым кускам дерева. А затем случился он, рывок. Стремительный, нечеловечески быстрый бросок, от которого невозможно увернуться. И я был готов, физически, но не морально. Его тело дёрнулось вперёд, и огромные когтистые лапы взметнулись, чтобы схватить, разорвать, притянуть меня к той адской груде металла, что была у него на груди. В последнее мгновение я оттолкнулся от досок и резко бросился вниз, не в воду, а под пирс, схватившись за его края руками и обняв доски, словно коала. Слепой инстинкт самосохранения заставил меня в последний момент воспользоваться его же импульсом. Мои руки, обожжённые и изодранные, впились в его металлическую ногу не чтобы удержать, а чтобы дёрнуть его за собой, нарушив баланс. Он не ожидал этого. Его массивное тело, уже заряженное на бросок вперёд, не смогло резко остановиться. Его ноги поехали по мокрым, скользким доскам, потянув меня за собой. Я повис на краю, цепляясь пальцами за щербатый край доски, стараясь удержаться и при этом не сломать пальцы, которые я уже перестал чувствовать, а мимо меня, с оглушительным всплеском, в тёмную, холодную воду рухнула тонна ярости и металла. Вода не зашипела и даже не взорвалась искрами. Она просто приняла его, сомкнулась над ним тяжёлой, чёрной гладью. На поверхности остались только пузыри и растекающееся маслянистое пятно. Я висел, не в силах пошевелиться, слушая, как моё сердце колотится где-то в горле. Где-то в глубине, под ногами, что-то забилось, заскрежетало, затихло. И снова наступила тишина. Абсолютная, давящая. Раскачавшись, я залез обратно на пирс. Вся форма сзади была мокрая, с лица стекали тёплые струйки пота, или это был дождь. Бон плескался в воде, иногда ругаясь на английском. Я понимал, что нужно бежать. Сработал план, не сработал, это уже не важно. И тут в голову ударила одна мысль: «А где блять наша сумка из медпункта?» А следом за ней другая, что когда мы услышали крик Слави, я забыл её там. Бежать. Сейчас же. Я оттолкнулся от скользких досок и, пошатываясь, побежал. Ноги были ватными, а в висках стучало: «Сумка. Медпункт. Сумка». Это был не просто рюкзак с бинтами. Это была наша единственная ниточка к жизни, наш жалкий аналог аптечки, за который мы уже заплатили кровью. Дорога к медпункту расплывалась в глазах. Каждый шаг отдавался огненной болью в ребре, куда пришелся удар Бона. Руки, содранные в кровь о грубые доски пирса, горели так, будто я до сих пор сжимал в них раскалённый металл. Я влетел в знакомое здание, чуть не снес дверь плечом. Воздух внутри всё ещё пахнет антисептиком и страхом. Вот она. Сумка Виолы валялась в углу, где мы её и оставили. Я наклонился, схватил её, чуть не поскользнулся на чём-то липком и мир поплыл. От наклона кровь ударила в голову, всё закружилось как в калейдоскопе. Пришлось опереться о стену, чтобы не рухнуть. Из-за двери карцера доносилось тихое шуршание. Я замер. Сердце вжалось в ребра. Оно? Оно уже здесь? Тишина. Скорее всего, крыса. Или показалось. Или нет. Неважно. Я рванул обратно, на улицу. Теперь бежать в баню. В голове пронеслась карта лагеря. Не напрямую. Идти напрямую через площадь, это самоубийство, это значит подставить себя под удар. Если Бон вылезет, он пойдёт по самой короткой дороге. Хотя он и не знает куда мы направились, или уже знает? Мысли путались, голова стала ватной, собственнве рассуждения я слышал словно сквозь тонкую мембрану, а перед глазами расплывались круги. Я нырнул в узкий проход между домиками, заставляя ноги двигаться, хотя каждая мышца вопила от боли. Ветер хлестал мокрыми ветками по лицу, дождь превратился в сплошную стену. Сумка тяжело болталась на плече, мешая бежать. Впереди, сквозь пелену дождя, показались знакомые деревья и протоптанная тропинка со смытыми следами ног. И только сейчас я был рад дождю, рад, что он смоет наши следы. Вдалеке показалось кирпичное здание с высокой трубой. Вот она, баня. Света в окнах не было. Я припустил быстрее, споткнулся о скользкий корень и едва не упал, больно ударившись плечом о ствол дерева. Из груди вырвался стон, но я не остановился. Оставалось метров пятьдесят. Последний рывок. Я подбежал к заветной двери, схватился за скобу, ладонь соскользнула с мокрого металла. Снова пытаюсь дернуть. Сильнее. Дверь не поддаётся, закрыта. Кричу, чтобы впустили, голос словно не мой, охрипший. Я сплюнул мокроту вместе с кровью на порог, и пятна быстро смыслись сильным ливнем. Как только меня впустили в тёмное, пропахшее влажным деревом и мыльной щёлочью пространство, я прислонился к косяку, пытаясь отдышаться. В ушах стоял звон. Вода с меня текла ручьями, образуя лужу на полу. — Я здесь, — выдохнул я в темноту, не зная, слышит ли меня кто-то. — С сумкой. И только тогда позволил себе на секунду закрыть глаза. Но всего на секунду. Потому что снаружи, где-то совсем близко, в дождь врезался знакомый ненавистный лязг. Тёмное, пропахшее влажным деревом и мыльной щёлочью пространство. В воздухе висела тяжёлая, почти осязаемая тишина, которую разрывало только моё хриплое дыхание и шум дождя снаружи. — Семён? — из темноты донёсся тихий, испуганный голосок Ульяны. Свет от моего разбитого телефона, выставленный на минимальную яркость, выхватил из мрака испуганные лица. Ульяна прижималась к Алисе, та сидела, скрипя зубами, на скамье, вцепившись пальцами в её край. Славя, бледная как полотно, стояла у стены, готовая метнуться в любой момент. — Я здесь, — повторил я, сбрасывая с плеча тяжёлую сумку. Она с глухим стуком упала на пол. — С медикаментами. Я прислонился к косяку, давая ногам перестать дрожать. Вода с меня текла ручьями, образуя на полу лужу, в которой отражался тусклый свет. — Ты... весь в крови, — прошептала Ульяна, её глаза были круглыми от ужаса. — Не вся моя, — соврал я, отряхивая ладони. Они были в рваных ссадинах, из которых сочилась сукровица, смешанная с ржавой водой. — Как Алиса? — Хреново, — хрипло выдавила она сама, пытаясь выпрямить спину и застывая от боли. — Спина... горит. Я кивнул, наклонился к сумке и расстегнул её. Руки плохо слушались, пальцы не гнулись. Внутри лежало всё то же убогое богатство: бинты, зелёнка, пузырёк с перекисью, обезболивающее. — Ульяна, подержи свет. Славя, есть тут вода? Чистая? Славя молча указала на старую цинковую кадку в углу, наполненную дождевой водой, с ржавым ковшиком рядом. Идеально стерильно, конечно, просто блять ахуенно! Но выбора не было. Я подошёл к Алисе. Она смотрела на меня стеклянными от боли глазами. В них читалась только боль, физическая от раны и психологическая, от собственной беспомощности. — Придётся резать, — сказал я тихо, показывая на её залипшую от крови и грязи форму. Она лишь кивнула, стиснув зубы. Я взял ножницы из сумки и начал аккуратно разрезать ткань. Под ней открылась ужасная картина, на все лопатки надулся огромный волдырь, уже лопнувший в нескольких местах, смесь крови, лимфы и прилипших волокон ткани. Нас учили медпоготовке в школе, да и в армии я служил, а там многое случалось, но оно ни в какое сравнение не шло вот с этим. Я вздохнул и взял бутылку с перекисью. — Держись, блять, — пробормотал я беззлобно. Она издала сдавленный звук, когда жидкость коснулась раны. Её пальцы впились в скамью так, что побелели костяшки. Ульяна отвела глаза, ей стало дурно. Славя молча подала мне бинты, её лицо оставалось каменным, но руки чуть дрожали. Мы работали молча, как конвейер: я очищал и промывал, Славя подавала, Ульяна светила, пытаясь не смотреть. Алиса терпела, закусив губу до крови, издавая только короткие, хриплые всхлипы. — Готово, — наконец выдохнул я, закрепляя последнюю повязку. — Теперь ты. Я повернулся к Славе. Она отшатнулась. — Я... я цела. — Руки, — настоял я, указывая на её содранные в кровь костяшки. — И ноги. Она нехотя протянула руки. Мы обработали и её ссадины. Потом дошла очередь до Ульяны, у которой оказалась рассечена ладонь, о чём она сама забыла в аду, а также сменил, уже преклеевшийся к её шее бинт. Она сжала мою ладонь своими маленькими ручками и стиснула зубы. И только потом я сел на пол спиной к стене и занялся собой. Тишина снова заполнила баню. Теперь она была другой, сильно пахло лекарствами, болью и тяжёлым, но облегчённым дыханием. — Спасибо, — тихо, почти неслышно, сказала Алиса, уже лёжа на животе на скамье. Я лишь кивнул, говорить не было сил. — А что... с ним? — спросила Ульяна, боязливо глядя на дверь. — В воде, — коротко ответил я. — Надолго ли, скорее всего нет. Но на улице ливень, вроде должен был смыть наши следы. — я вздохнул, стараясь скорее успокоить себя, чем остальных. Мы замолчали, прислушиваясь. Снаружи всё так же шумел дождь. И где-то в этом шуме, прямо за стеной, раздался тихий, влажный скрежет, будто что-то тяжёлое и мокрое выползло на берег. Все мы замерли, перестав дышать. Я наконец-то смог хотя бы немного расслабиться и перестать быть напряжённым. Бон к нам прийти не должен, поэтому мы можем пока что выдохнуть. Как вдруг тишину в бане внезапно взорвала Славя. Она резко встала, и её тень заколебалась на стене, как от вспышки паники. — Ладно! Хватит! — её голос сорвался на крик, эхом отозвавшись под сводами парной. — Что происходит, чёрт возьми?! Мы все вздрогнули. Ульяна прижалась к Алисе. — Двое суток! — Славя тыкала пальцем в заколоченное окно. — ДВОЕ СУТОК ночь! Солнца нет! Часы встали! Это уже не похоже на грозу или что-то ещё! Это... это ненормально! Она обвела нас взглядом, полным отчаяния и злости. — Вы что-то знаете. Я видела ваши лица. Вы не удивлены. Говорите! Алиса и я снова переглянулись. Сквозь усталость в её глазах читалась та же мысль: «Время вышло. Скрывать бесполезно». — Автобус... — тихо, но чётко начала Алиса, — который должен нас забрать... Он приедет только через... сколько там? — она посмотрела на меня. — Чуть меньше дня, — мрачно выдавил я. — Если повезёт. Ульяна ахнула. Славя замерла, словто её окатили ледяной водой. — Как это «чуть меньше дня»? — прошептала она, уже без злости, с одним только леденящим ужасом. — Да, — перебила её Алиса. Её голос был плоским, как приговор. — Юля, та... девушка-кошка... она сказала. Испытание. Прожить неделю в этом... этом лагере. Тогда мы сможем уйти. — Ещё день... в этой тьме? С... с ним? — голос Ульяны дрожал. Она смотрела на нас, как будто мы только что вынесли ей смертный приговор. Славя медленно, как подкошенная, опустилась на пол, упираясь лбом в колени. Её плечи затряслись. Её взгляд метался от меня к Алисе, словно мы были хищниками, а она антилопа, загнанная в угол. Мне даже показалось, что у неё начала дымится голова. — Так мы все умрём здесь... — это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Нет, — я сказал это громче, чем планировал, заставляя себя звучать увереннее. — Мы уже продержались два дня. Прорвёмся и ещё. Главное — дожить до того автобуса. — Два дня... — Славя подняла голову. Её глаза были пустыми. — И сколько ещё? День? Это же вечность. Мы без еды. Без нормальной воды. Он... он будет охотиться на нас всё это время. Мы же просто дичь для него. Для нас час, это уже гарантированная смерть, а ты говоришь о целом дне, герой хренов. Славя была уже на грани, и я бы пропустил её слова мимо ушей, но про «героя» было явно лишним. Я сам не понял как подскочил, да так, что ударился головой о потолок. Атмосфера в бане накалилась до предела. — Да ты.... Ты блять знаешь, что мы сука сделали, дура блять. — я закрыл Ульяне уши и прижал ладони посильнее. — Я блять не чувствую ничего, я проебал всех своих друзей, я Электроника сука заебашил, вот этими руками. Я не герой, я сломанный, маленький мальчик с комплексом неполноценности, алкоголик и ничего не добился по жизни. Я хочу жить, жить сука понимаешь. Думаешь я блять в восторге от всего этого, от того что умер Шурик, а может я улыбался когда умерла Лена? Нет! Я рыдал над её трупом потому что не успел. Или я был рад убивать Электроника? Сделал это не по вынужденной мере из-за того что это быдло ебучее решило взять Ульяну в заложники, а только из собственного желания. Или может радовался, когда мы нашли труп вожатой. Ты потеряла Мику, не знаю как, но потеряла. Я потерял почти всё, что имел, так что не смей так говорить. Ни я, ни тем более Алиса не понимает что, зачем и почему. Мы просто. Пытаемся. Выжить. Ясно? Я почти полностью сорвал голос, в горле пересохло и я сел обратно. Славя смотрела на меня с застывшей на лице маске ужаса и сожаления? Она села на пол, обняв колени руками и из её глаз потекли струи слёз. – Извини, просто навалилось все, ты понимаешь. — я не держал на неё зла, весь мой гнев вышел вместе с монологом. — У нас есть эта сумка, — я пнул её ногой, и внутри звякнуло что-то стеклянное. — И есть баня. Здесь можно спрятаться. Можно отдышаться. — Отдышаться? — она горько усмехнулась, и звук этот был страшнее, чем её слёзы. — Чтобы потом снова бежать? Снова прятаться? Смотреть, как он рвёт всех подряд? Я не смогу ещё день этого... Я не смогу. Ульяна тихо заплакала, уткнувшись лицом в колени. Алиса закрыла глаза. — Сможешь, — моё слово прозвучало резко, как удар. — Потому что другого выхода нет. Либо мы дерёмся за этот день, либо мы уже мертвы. Выбирай. Я посмотрел на каждого из них по очереди, пытаясь своим взглядом передать хоть крупицу той дикой, звериной решимости, что осталась во мне. — Мы дерёмся. Понятно? Мои слова повисли в воздухе. Их никто не оспорил. Но и согласия не последовало. Просто молчаливое, давящее принятие неизбежного. Я не верил своим словам, никто не верил. Но всем хотелось ухватиться за эту, маленькую надежду. И в этой новой, горькой тишине, сквозь шум дождя, послышался тот самый, влажный скрежет...