Глава 3

Резкий звон механического будильника разрезал тишину. Никаких мягких мелодий, никаких вибраций – только чёткий, металлический бой, который Елена Сергеевна предпочитала электронным аналогам. Она доверяла механике. Её рука с  идеальным алым маникюром, потянулась к тумбочке и одним движением приглушила звон. Ни лишних секунд, ни промедления. В гостиной, на неудобном раскладном диване, спала Надежда. Каре растрепалось, одна прядь застряла в уголке рта.  Поза в которой она спала была достаточно небрежной, словно она упала сюда в полубессознательном состоянии. Чёрная майка и спортивные шорты выданные ей сестрой служили пижамой.   *** Вчера вечером Надя заставила Лену сидеть до полуночи, вытаскивая из памяти дурацкие истории из детства. Как они маленькой компанией таскали яблоки из соседнего двора. Как бегали на речку купаться в сон час,когда воспитатели были заняты. Как однажды Надя ударила мальчишку за то что тот обижал Лену. Смех.Воспоминания.Тишина, когда разговор коснулся того, что было после. ***   Елена встала бесшумно, не желая будить сестру.  Холодный паркет под босыми ногами. Утренний свет - серый, едва пробивающийся сквозь шторы.   Она прошла мимо кухни, где на столе стояли две чашки – одна с отколотым краем, другая – новая, с леопардовым принтом. Холодная вода стекала по лицу Елены, смывая остатки сна, но не ту тяжесть, что осела в груди за ночь. В зеркале отражалось её лицо – ровный макияж ещё не наложен, глаза чуть припухшие. Не от слёз. От бессонницы.   Надя вчера настойчиво копала в прошлое, вытаскивая на свет то, о чём Елена давно перестала думать. Женщина закрыла глаза — она не хотела вспоминать вчерашний разговор, но память диктовала свои правила. Картинки всплывали без спроса, яркие и резкие, будто их только вчера стёрли с фотобумаги.     Воспоминания были о нём: Пашка Шелест, вечно с разбитыми коленками и выгоревшими на солнце волосами, дёргает её за косичку.   Она не плачет. Сжимает учебник так, что пальцы белеют, будто это не сборник задач по алгебре, а оружие.   Отстань!— но в голосе нет страха. Только раздражение, густое, как варенье, которое он когда-то размазал по её тетради. Пашка смеётся, зуб сколот набок— след драки за её честь в четвертом классе. Она тогда даже не сказала спасибо.  *** Пашка стоит у стены, жмёт в кармане какую-то бумажку — смятый листок, конверт, билет в никуда?   Она видит краем глаза, но делает вид, что нет. Кружевное платье колется, туфли жмут, а в горле — комок, который нельзя проглотить.   Ленка...— его голос тонет в музыке.   Но он так и не подошёл. И их дороги разошлись… Елена резко открыла глаза. Перед ней — зеркало, запотевшее, но её отражение всё равно было чётким: бледное лицо, чуть припухшие веки, губы, сжатые в тонкую линию. Она открыла кран, и ледяная вода хлынула в раковину. Пальцы погрузились в поток, онемели за секунду, но она не останавливалась — схватила воду ладонями и резко плеснула себе в лицо.   Голос Нади всё ещё звучал в голове, как назойливый эхо:   — Ну расскажи, как ты ему тогда нос разбила... — Я помню, ты тогда вся тряслась, но ударила так, что у него кровь на рубашку капнула... Капли воды стекали по подбородку, словно слёзы, которых она не проливала. Её опять затянуло воспоминание. Ночь под одеялом. Она читала книгу с фонариком, зажмуриваясь от каждого шороха.    «Приключения Тома Сойера» — украдкой взятая из библиотеки.  Он знал. Он обещал не выдавать. Утром воспитательница  вырвала книгу у неё из рук.      - Кто дал тебе разрешение? Она молчала. Но потом увидела — Пашка стоит в дверях. Его взгляд убежал в сторону. Никакой речки две недели!     Все ребята ушли купаться. Она одна во дворе. Он прошёл мимо,даже не взглянул.    В столовой. Он смеялся с другими мальчишками. Она подошла.     Почему?     Он пожал плечами. Так вышло.     Металлическая кружка в её руке.  Удар. Кровь  на его рубашке. Шок в его глазах.   Елена  сжала раковину, пальцы побелели от напряжения. Может, он  помнит тот удар.  Промелькнуло у неё в голове  Помнит, как она смотрела на него — не со злостью.   Надя постучала в дверь.   — Ты там не замёрзла совсем? — смех в голосе. Елена вдохнула. Вытерла лицо. Елена распахнула дверь, и аромат кофе доносящийся из кухни обволок её лицо, смывая остатки ледяной воды. Пальцы, всё ещё холодные, непроизвольно сжались, оставляя на дверной ручке влажные отпечатки, которые тут же начали испаряться в сухом воздухе квартиры.  В турке на плите догорали последние пузырьки ароматной жидкости. Надя, видимо, поставила его как только Елена зашла в ванную - теперь он был крепким, почти горьким, но по-прежнему благоухал кардамоном и корицей. Чашка - та самая, с отколотым краем, стояла на подстаканнике в виде сердечка. Пар поднимался тонкой струйкой, рисуя в воздухе причудливые узоры. Вчерашний "Наполеон", нетронутый, с безупречными ровными хлопьями, теперь слегка осел.Вилка лежала рядом, её зубцы утопали в креме, будто Надя уже пыталась отломить кусочек, но передумала. На столе валялись скорлупки фисташек - Надя всегда грызла их, когда нервничала. Полупустая бутылка грушевого ликёра - их слабость со времён первого самостоятельного заработка. Елена потянулась к кофе, но вдруг замерла. На столе лежала открытая пачка её сигарет, хотя она бросала два года назад, и одна была вытащена, будто кем-то вертелась в пальцах, но так и не закурена.  Она взяла чашку, ощутив тепло через тонкий фарфор. Первый глоток обжёг губы - горький, с послевкусием вчерашних слов.   -  Чёрт возьми, Надь...- прошептала она, отламывая вилкой кусок торта. Крем уже потерял воздушность, но на языке растаял мгновенно, сладкий и предательски вкусный.  На стене тикали часы.  Стрелки показывали семь утра. Время, когда в детдоме будили на зарядку.  Она потянулась за второй порцией торта, но вдруг увидела на тарелке отпечаток губной помады - алый, как та кровь на рубашке Пашки.  Пальцы сами сжались в кулак.