Глава 4

Телефонный звонок разрезал тишину, как нож – резкий, безжалостный. Не мелодия, а пронзительная трель мобильника. Рука сама потянулась к трубке, пока сознание ещё тонуло в остатках сна. — Труп. Немедленно на выезд. - Голос в трубке был сухим, без эмоций. Дежурный. Он бросил трубку, не отвечая. Включил настольную лампу. Жёлтый свет ударил по глазам, выхватывая из полумрака беспорядок в комнате: смятые бумаги на столе, пустая бутылка водки, пепельницу с окурками. Он поднялся с дивана, скрипнули пружины. Похлопал себя по щекам - резко, почти с ненавистью. Ладони шершавые, пахнут табаком и прошлой ночью. Лицо в отражении чёрного экрана телевизора – измождённое, с синяками под глазами, седая щетина отбрасывала сизые тени. Его мучили не сны, а настоящие приступы памяти, яркие и болезненные, как удары током. Он стоит перед воспитательницей. Язык будто ватный. Глаза Лены горят из-за её спины – не гневом, а холодным, ледяным разочарованием. Он говорит. Слова выходят тихо, предательски: «Она читает по ночам... с фонариком...». Потом столовая. Металлическая кружка в её руке блестит под тусклой лампой. Он видит её лицо – искажённое не злостью, а болью. Удар. Хруст (ему потом сказали, что это был хрящ). Тёплая кровь заливает подбородок, капает на ту самую, новую рубашку. Он не чувствует боли. Только сокрушительный стыд. Сны сменяются один за другим Он на коленях. Говорит что-то, задыхаясь, слова путаются. Она смотрит на него – и в её глазах нет ненависти. Только усталость. Её рука касается его щеки – лёгкая, как пух. «Я прощаю»... Он резко тряхнул головой, прогоняя видение. Слишком поздно. Слишком нереально. Зачем он это сделал тогда? Вопрос, который годами грыз его изнутри. Он любил её. Тот мальчишка с разбитыми коленками любил эту девочку с книжками. Но любовь в детдоме была странной, уродливой штукой – она выражалась в тычках, драках и желании причинить боль, чтобы просто привлечь внимание. Чтобы хоть как-то пробить её ледяную стену. Он потянулся за сигаретой, но пачка была пуста. Раздражённо смял её. Взгляд упал на фотографию в рамке – групповой снимок выпуска детдома. Он и она стоят по разные стороны, не глядя друг на друга. «Труп.» —Мысль вернула к реальности. Ещё одна смерть. Ещё одно дело. Он надел жилетку, всё ещё пахнущую вчерашним дымом. В зеркале мелькнуло отражение– не его, а того мальчишки с окровавленной рубашкой. «Ленка...» – имя сорвалось с губ шёпотом. Но в квартире было тихо. Никто не ответил. Он стоял у раковины, опершись руками о холодный металл. Включил воду, налил стакан до краёв - вода была ледяной, с привкусом ржавчины из старых труб. Выпил залпом, чувствуя, как холод растекается по внутренностям, прогоняя последние остатки сна. Бутылка водки стояла на столе, почти пустая. Он взял её, взвесил в руке, затем резким движением выплеснул последние капли себе в руку и резкими хлопками распределил капли по шее. Спирт мгновенно испарился, оставив лишь резкий, дешёвый запах и холодок на коже. Старый трюк, чтобы перебить запах перегара и взбодриться – дешёвый одеколон для нищих и копов. Похлопал себя по лицу – ладони впитали запах водки и влаги. Кожа натянулась, глаза прояснились. В путь. «Жестяной пояс» - район, который город давно забыл. Ржавые каркасы цехов, разбитые стёкла, горы металлолома, поросшие бурьяном. Ветер свистел в дырах стен, разнося запах ржавчины, пыли и чего-то сладковато-гнилого. Его машина подпрыгивала на ухабах, фары выхватывали из предрассветной мглы сгорбленную фигуру на корточках у груды кирпича – криминалист. Двух оперативников, о чём-то спорящих у своего авто. И труп,накрытый синим брезентом. Шелест заглушил двигатель. Тишина стала оглушительной. Ни машин, ни людей, ни единой камеры в радиусе трёх километров. Идеальное место для убийства. Он вышел, хруст гравия под босками нарушил звенящую тишину. Замёрзший пар вырывался изо рта.  -  Ну, что, стервятники, есть что сказать? – его голос прозвучал хрипло и громко, разрезая утренний воздух. Криминалист, мужчина в синем комбинезоне, вздрогнул и выпрямился. Он потер переносицу под защитными очками.  - Павел Анатольевич... – он кивнул в сторону брезента. – Дело... мутное. Смотрите сами. Он откинул край брезента. Тело мужчины. Лицо обезображено, но не до неузнаваемости. Одето беднее, чем стоило бы для такого места. Руки связаны за спиной проводом, впившимся в запястья. Рядом валялась пустая канистра из-под растворителя. Предварительно, –криминалист щёлкнул фонариком, -  удушение. Но перед этим его пытали. Смотрите. Он указал на ногти – несколько были сорваны. А на груди, сквозь разорванную ткань, виднелся ожог – чёткий, круглый, как от утюга. Шелест молча смотрел на тело. Ветер трепал его волосы. Где-то вдали каркала ворона. Личность? – спросил он коротко. Документов нет. Но... - Криминалист протянул пробирку с крошечным предметом внутри. -  Это нашли в кармане. Шелест взял пробирку. В ней лежала крошечная золотая подвеска в виде лягушки. ****** **** Стекло холодное и гладкое под пальцами. Слишком хрупкое для его сжатия. Раздался тихий, но отчётливый хруст – тонкая паутинка трещин поползла по стенке. Он не ослабил хватку. Золотая лягушка внутри подпрыгнула, ударившись о внезапно сузившееся пространство. Не просто знакомый предмет. Точная копия. Та же несовершенная пайка на лапке. Тот же глупый, выпученный глазок из микроскопического камня.  На Абрамовой он видел их. Целое ожерелье из этих дурацких лягушек на её шее. Они болтались, пока она говорила, отвлекая его, мешая сосредоточиться. Он тогда подумал – « нарочно, чтоб нервировать».  Волна воспоминаний накатила внезапно и сокрушительно, смывая настоящее, унося его назад. Детдом. Вечер. Комната восьмилетней Лены. Он стоит в дверях, подсмотрев её маленький ритуал. Она выстраивает на одеяле  целое войско лягушек – деревянных, тряпичных, одну даже из хлебного мякиша слепила. Шёпот: «Вы меня защитите, да?» Воспоминания сменяются  Он, уже постарше, дарит ей на день рождения самодельную брошь. Вырезал из консервной банки, покрасил золотой краской из баллончика. Уродливая, кривая лягушка.Она рассмеялась. Но носила её. Всегда. И сейчас. Камера. Она сидит напротив. Свет лампы падает резко, подчеркивая бледность ее кожи. На шее — ожерелье: широкая золотая цепочка, на которую нанизаны примитивно отлитые лягушки. Каждая — с выпученными глазками-бусинами и смешной лапкой, поднятой в прыжке. Ее пальцы — с идеальным алым маникюром —бессознательно перебирают одну из лягушек. Большую, центральную. Палец скользит по холодному металлу, задевает неровность пайки, ощущает знакомую шероховатость. Ее взгляд не упрекает. Он спокоен, почти отстранен. Но в нем читается нечто неуловимое: «Смотри. Смотри на них. Ты ведь узнаёшь. Ты всё помнишь». Это цепь из прошлого. И каждое звено — немой укор. Его рука дёрнулась, пробирка выскользнула из пальцев и упала в грязь. Он не стал её поднимать.  Тишина. Ветер выл в ржавых балках. Оперативники перестали перешёптываться, чувствуя нарастающую бурю. – Всё. – Его голос прозвучал чужим, сплющенным от ярости. – Поднять всё! Прочесать каждый сантиметр! Найти того, кто это сделал! Но он кричал не на них. Он кричал в ту ночь двадцатилетней давности. В своё предательство. В её молчаливое проклятие, которое настигло его сейчас, в виде мёртвого тела и золотой лягушки. Шелест сидел за рулем, его пальцы смертельной хваткой впились в кожаную оплетку руля. Костяшки побелели от напряжения. Он не замечал дороги, механически переключая передачи, поворачивая руль. Перед глазами всё стояло то же: синий брезент, бледная рука и крошечная золотая лягушка в треснувшей пробирке. Рядом молчал Ковальчук. Тишину в салоне нарушал только напряженный гул двигателя и резкое дыхание Шелеста. Он стиснул зубы так, что свело скулы. — Паш, что это было?— голос Ковальчука прозвучал приглушенно, будто из-под воды. — Ты улику уронил и даже не поднял. И этот крик? Кто тебя укусил? Шелест резко дернул головой, будто от удара. Его взгляд на секунду метнулся к напарнику, но не увидел его. Он снова видел её — Абрамову в камере. Её пальцы, перебирающие лягушку на ожерелье. Её спокойный, всепонимающий взгляд. — Дим, да так...— его собственный голос прозвучал хрипло и чужо. Он резко дернул рычаг переключения передач, машина рванула вперед. — Слушай, а у тебя не остался контакт директрисы детдома? — Абрамовой?— Ковальчук оторопело посмотрел на него. — Зачем тебе он? Шелест упрямо уставился в дорогу, в его глазах стояла тьма. — Там у трупа была лягушка. Как у неё на ожерелье. — слова вырывались отрывисто, будто его тошнило ими. — Можешь её вызвать и опросить? Он не смотрел на Дмитрия.Не видел, как тот нахмурился, как его пальцы сжали блокнот. Весь его мир сузился до лобового стекла и воспоминаний, которые душили больнее петли. — Ладно... – Ковальчук медленно согласился, почувствовав ледяную волну, исходящую от напарника. — Паш, всё хорошо? — Да. Это прозвучало как выстрел. Коротко, жестко, закрыто. Они доехали молча. Lexus резко дернулся и замер у знакомого серого здания, отстроенного ещё в восьмидесятых. Шины чуть занесло на щербатом асфальте, засыпанном прошлогодней грязью. Шелест почти выпрыгнул из машины, резко захлопнув дверь. Удар был такой силы, что старая рама жалобно звякнула. Он не обернулся, не кивнул Ковальчуку. Его шаги по асфальту были тяжелыми и отрывистыми, подошвы грубо шаркали о землю. Низкое утреннее солнце било в спину, отбрасывая на облупленную стену участка уродливо вытянутую, колеблющуюся тень, которая повторяла его нервные, порывистые движения. Дверь машины со скрипом открылась. Ковальчук, наконец вышел из машины, зимний воздух больно ущипнул за щёки. Взгляд его упёрся в тяжёлую дверь участка, которую Шелест захлопнул секунду назад. Он сделал несколько шагов по хрустящему снегу, но вдруг остановился. Что-то заставило его обернуться назад, к машине. Интуиция? Шестнадцать лет совместной работы? Его пальцы сами потянулись к телефону. Он лихорадочно пролистал контакты, проклиная старую операционную систему. «Абрамова Е.С» — запись нашлась. Он сохранил её после того первого визита, просто на всякий случай. Телефон личный, не рабочий. Он уже собрался набрать номер, но тут боковым зрением заметил движение. Из-за угла здания, куда вела узкая проходная, вышел Шелест. Он не пошёл внутрь. Он стоял, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене, и курил. Дым выходил клубами и тут же растворялся в морозном воздухе. Его поза говорила об одном — он ждал. Он ждал  Ковальчука.