Глава 5

Шелест стоял, вжавшись спиной в шершавый, обледеневший кирпич. Сигарета в его пальцах тлела коротким, нервным огоньком, пепел осыпался на замёрзший асфальт. Он не чувствовал холода. Внутри горело. Мысли метались, как пойманные птицы, разбиваясь о стены черепа. «Зачем он её позвал? Потому что лягушка? Глупость. Улика ни о чём не говорила. Но это был предлог. Ему нужно было её видеть. Нужно было посмотреть ей в глаза и понять... Всё. Почему она молчала тогда? Почему молчит сейчас? Что связывает её с этим трупом? Или это месть?Долгая, выдержанная, как дорогой коньяк. Они не разберутся без неё. Ложь, которую он сказал сам себе. Они справятся. Но он  — нет. Он не справится, пока не увидит её. Пока не сорвет с неё эту маску ледяного спокойствия. Его вырвал из мыслей резкий, сдавленный кашель. Шелест поднял голову. Ковальчук стоял в двух шагах, поправляя воротник куртки. Его лицо было бледным от утреннего холода и напряжения. Шелест не двигаясь с места, поправил пальцем воротник своей жилетки. Взгляд его был тяжёлым, затуманенным дымом и навязчивыми образами. Сигарета, зажатая в зубах, тлела у самого уголка рта. — Нашёл? — голос Шелеста прозвучал низко и хрипло. Его глаза упёрлись в телефон в руках Ковальчука. — Да,— коротко кивнул Дмитрий. — Звонить? Шелест медленно вынул сигарету изо рта. Сделал глубокую, обжигающую затяжку,держа её двумя пальцами. Затем резко стряхнул пепел в жестяную пепельницу, прикрученную к стене у входа. Движение было отточенным, почти машинальным. — Давно пора, — выдохнул он клуб дыма. Ковальчук кивнул, повёл пальцем по экрану, отыскивая контакт. Его лицо было сосредоточено. Он набрал номер и поднёс телефон к уху. В тишине утра был слышен только прерывистый гудок. Шелест не сводил с него глаз, замерши с сигаретой на полпути ко рту. Каждый гудок отдавался в его висках тяжёлым, нарастающим стуком. *** Тишину утра разорвал резкий, настойчивый звонок мобильного телефона. Елена вздрогнула. Чашка с недопитым чаем звонко стукнула о блюдце. Её взгляд скользнул к настенным часам— стрелки показывали 7:10 . Кто звонит в такую рань?  На экране светился незнакомый номер. Сердце на мгновение ёкнуло — неужели из детдома? ЧП? Она провела пальцем по экрану, поднося трубку к уху. — Здравствуйте, вас беспокоит майор Ковальчук,— прозвучал в трубке официальный, но слегка напряженный мужской голос. — Здравствуйте...— ответила она, и в её собственном голосе прозвучала тревога, которую она тут же попыталась подавить. — Вы не могли бы подъехать в отделение?— последовал вопрос. Тревога мгновенно сменилась волной возмущения. Она выпрямилась на стуле, пальцы крепче сжали корпус телефона. — А вы вообще время видели? — её голос стал на полтона выше, зазвучал холодно и резко. Она полностью включила «стерву» — ту самую, непробиваемую директрису, которой приходилось быть каждый день. — И вы вообще-то говорили, что ко мне больше вопросов нет. На той стороне на секунду воцарилась пауза, после которой она услышала приглушенные, но отчётливые голоса. — ...Дай мне телефон. Затем — шорох, и в трубке зазвучал другой, до боли знакомый голос. Глуховатый, с лёгкой хрипотцой, но теперь в нём сквозила неприкрытая грубость и напряжение. — Дамочка, если оперативник просит вас подъехать в отделение, значит нужно сказать «да» и приехать. — слова прозвучали медленно, с ядовитым спокойствием, за которым явно кипела ярость. — А то мы вас опять заберём по «вашей» воле с вашей работы. Этой фразы было достаточно. Лёд и огонь одновременно хлынули по её жилам. Глаза вспыхнули холодным гневом, щёки заполыхали ярким румянцем. — А приезжайте и забирайте, — отрезала она, её голос зазвучал остро, как лезвие. И резко положила трубку, едва не швырнув телефон на стол. Она сидела, тяжело дыша, сжав кулаки. Ногти впились в ладони. Надежда, наблюдающая за всей сценой с порога кухни, приподняла бровь. На её лице застыла лёгкая ухмылка. — Что эти оперативники себе позволяют! — Елена с силой стукнула ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, чай расплескался. — В семь утра! Угрожают! Она встала и резко отвернулась к окну, стараясь скрыть дрожь в руках. Но Надя уже всё видела. Видела не просто злость. Видела глубокую, старую боль, которую этот звонок всколыхнул, как удар по незажившей ране. Надя молча подошла к Елене сзади. Она не говорила ни слова — просто крепко, по-медвежьи обняла её, прижавшись щекой к её спине. Это были не просто объятия. Это была живая стена, защита от всего мира, та самая, что была у них в детстве, когда они прятались под одним одеялом от ночных кошмаров. Пальцы Нади вцепились в толстую вязку свитера, будто боялись, что сестру унесёт ветром. Елена на мгновение замерла, затем её плечи пошли вниз, сбрасывая напряжение. Она положила свои ладони на руки сестры, чувствуя их тепло даже через свитер. Простояли так несколько минут, в тишине, нарушаемой только их дыханием. Потом Елена глубоко вздохнула и легко высвободилась из объятий. Она не обернулась, вытирая украдкой уголок глаза. — Мне пора на работу. — Хорошо, — тихо сказала Надя. Её голос звучал непривычно мягко. Елена вышла в коридор. Её сегодняшний наряд был выбран с утилитарной практичностью, но не без изящества.Тёмно-синие шерстяные брюки с безупречными стрелками. Объёмный свитер широкой вязки цвета шампанского — мягкий, уютный, с высоким воротником, в который можно было спрятаться. На шее — тонкая золотая цепочка с крошечным кулоном-кактусом, иголки которого были выточены из серебра. Символ устойчивости. В ушах — серьги-пуссеты с серо-голубыми лунными камнями, холодный блеск которых перекликался с её стальным настроением. Она надела высокие сапоги из мягкой кожи, набросила на плечи шубу. И завершающий штрих — леопардовый шарф. Она не просто повязала его, а замотала почти по-пиратски, закрывая нижнюю часть лица, оставляя на виду только решительные глаза. Это был не просто аксессуар от холода. Это был доспех. Елена резко открыла входную дверь. Порыв ледяного ветра встретил её на пороге, зашелестел краями шарфа. Она не поёжилась, лишь глубже убрала подбородок в складки шарфа. Шаг её был твёрдым и быстрым. Она не шла, она двигалась навстречу тому, что приготовил ей этот день. Её тень, отбрасываемая утренним солнцем, была длинной и чёткой на промёрзшем асфальте. **** Шелест бушевал. Его гнев был физически ощутим — он метался по небольшому пространству у входа, его тень от утреннего солнца рвалась и изламывалась на стене участка. — Ты понимаешь, что она меня, бл***, почти послала?! — его голос, хриплый от крика и сигарет, резал морозный воздух. Он с силой швырнул оземь окурок, и тот рассыпался искрами. — Абрамова, сука, отказывается сотрудничать со следствием! Речь его была густо пересыпана матом, каждое слово — как плевок ярости. Ковальчук стоял в двух шагах, руки в карманах, стараясь не попадаться под горячую руку. — Паш, успокойся, давай я сейчас поеду и привезу её? — предложил он осторожно, голосом, каким говорят с загнанным в угол зверем. Шелест резко остановился и отгородился от него рубящим жестом руки, будто отсекая саму возможность. — Я сам. Он развернулся и грубыми, размашистыми шагами направился к своему «Лексусу». Ковальчук инстинктивно сделал движение, чтобы последовать за ним. — Ты в лавке! — Шелест бросил через плечо, не оборачиваясь,его голос прозвучал как удар хлыста. — Подшивай старые дела! Ковальчук замер на месте, поражённый. «Лавка» — их уничижительное название для канцелярии. Это было не предложение, а приказ. Увольнение с поля. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что машина качнулась на подвеске. Шелест швырнул телефон на пассажирское сиденье. Он не сразу завёл двигатель, а просто сидел,сжав кулаки на руле. Его дыхание было тяжёлым и неровным. В глазах стояла не просто злость — слепая, яростная одержимость. Она посмела. Посмела бросить ему вызов. Снова. Эта её надменная холодность... Эта лягушка на шее, будто насмешка... Он заставит её говорить. Он выбьет из неё правду. Он докопается до сути, что связывает её, тот труп и его прошлое. Он  резко рванул ключ зажигания. Двигатель взревел с непривычно громким, почти злым рёвром. Он вдавил педаль газа в пол,и машина рванула с места с визгом шин, выбросив из-под колёс комья снежной грязи. Он не смотрел в зеркало заднего вида, не видел, как Ковальчук, стоя на парковке, медленно проводил рукой по лицу, полному тревоги и дурных предчувствий. Машина нырнула в утренний поток машин, весь наполненный одной мыслью, одной целью. Он нёсся по улицам города, как снаряд, выпущенный в давно забытую, но внезапно ожившую мишень.