Глава 7

Лексус двигался по направлению к отделению. В салоне царила гнетущая, ледяная тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя. Елена сидела, неподвижно уставившись в окно. Её профиль был отточенным и холодным, как ледяная скульптура. Она была погружена в себя, в водоворот мыслей о детдоме, предстоящем унизительном допросе, его наглом вмешательстве в её жизнь. До участка оставалось проехать один последний квартал. Светофор впереди переключился на зелёный. Машины тронулись. И вдруг... Шелест резко, почти до упора, вывернул руль. Шины визгнули на морозном асфальте, машину резко бросило влево. Елена, хоть и была пристёгнута, грубо рванулась в сторону, и её плечо врезалось в дверь с глухим стуком. Голова резко дёрнулась, едва не коснувшись стекла. — Можно поаккуратнее! — её голос прозвучал резко, сдавленно, сквозь стиснутые зубы. В нём было больше возмущённого презрения, чем страха. Шелест даже не взглянул на неё. Его руки крепко сжимали руль, взгляд был прикован к дороге. Он грубо выдавил сквозь зубы, его голос прозвучал хрипло и язвительно: — Я не таксист, чтобы быть аккуратным. Он вдавил педаль газа в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперёд с такой силой, что их вжало в кресла. Он нёсся по встречной полосе, лихо обгоняя другие автомобили, провоцируя возмущённые гудки. Елена схватилась за ручку над дверью, её костяшки побелели. Она смотрела в окно, пытаясь сориентироваться. — Отделение в другой стороне, — произнесла она чётко, холодно, без тени сомнения. Она хорошо запомнила дорогу по прошлой поездке. Шелест не ответил. Он лишь ещё сильнее нажал на газ. Его молчание было красноречивее любых слов. Они мчались не в отделение. Они мчались к озеру. И с каждой секундой атмосфера в салоне накалялась до предела, становясь густой, тяжёлой, взрывоопасной. Атмосфера в салоне была наэлектризованной, густой от ярости и невысказанных обид. Елена, оправившись от первого шока, разразилась гневной тирадой. Её слова летели, как отточенные кинжалы, прямо в него. — Вы совсем с ума сошли?! — её голос, обычно холодный и ровный, теперь взвивался до высоких, пронзительных нот. — Это что, похищение? Или вы просто решили устроить частный сыскной тур? Вы обязаны доставить меня в отделение, а не устраивать гонки по всему городу! Я требую немедленно развернуться! Павел молча следил за дорогой, его челюсть была напряжена до боли. Каждое её слово било ему по голове, как молоток, отзываясь глухой болью в висках. Внутренний монолог зашумел в ответ: «Говорушка. Раньше была менее разговорчивая. Молчала, как рыба. Хотя…» В памяти всплыл образ — не детдом. Они  обсуждали что-то, и она тоже говорила много и страстно, жестикулируя, глаза горели. «Да, она умеет говорить, когда хочет.» Он украдкой, быстрым взглядом скользнул на неё. И за эту долю секунды успел всё разглядеть: «Бедра...» в облегающих тёмных брюках они выглядели очень маняще, очерчивая соблазнительный силуэт на фоне светлой кожи сиденья. «Ну за её ногами я наблюдал ещё тогда,» — пронеслось в голове с внезапной, обжигающей откровенностью. Он резко прикусил губу и отвернулся к своему окну, стараясь сосредоточиться на дороге, а не на воспоминаниях, которые вдруг хлынули с неудержимой силой. Елена, выкричавшись, внезапно смолкла. Она устала кричать в пустоту. Её энергия иссякла, сменившись ледяной, наблюдательной тишиной. Она перевела взгляд на него. Теперь её глаза изучали его с холодной, почти клинической оценкой. «Ему идёт эта щетина...» — промелькнула мысль, быстрая и невольная. «Серебро и тёмная щетина... Сочетается. Его руки... такие накачанные...» Её взгляд скользнул по его рукам, уверенно лежащим на руле. «Не то, что в детдоме... Хоть он и лазил по разным заброшкам, и занимался спортом... Но сейчас... Сейчас они сильные. Взрослые.» Она тоже резко прикусила губу, будто пытаясь остановить этот поток мыслей. И так же, как он минуту назад, резко отвернулась к своему окну, в котором мелькали утренние улицы, уводящие их всё дальше от города, в сторону старого парка и озера. В салоне воцарилась новая, ещё более гнетущая тишина, наполненная невысказанным напряжением, внезапно вспыхнувшим взаимным интересом и грузом двадцати лет молчания. Машина резко замерла на заснеженной поляне у самой кромки воды. Лёд на озере был покрыт слоем снега, а голые, обледеневшие ветви деревьев скрипели на ветру, создавая жутковатую, сюрреалистическую атмосферу. Зима оставила на этом месте свой безрадостный отпечаток: сломанные скамейки, занесённые сугробами тропинки, мрачная тишина. Павел резко открыл свою дверь и вышел. Снег хрустнул под его тяжёлыми ботинками. Он обошёл капот и направился к её двери, его тень легла на запотевшее стекло. Елена оглядывалась по сторонам, её глаза широко раскрылись от нарастающего недоумения и страха. Она не понимала, где они и, что главное, зачем. Дверь со скрипом открылась. Холодный воздух ворвался в салон. — Где мы? Зачем мы здесь? — её голос, ещё недавно полный ледяной ярости, теперь дрожал от испуга. Она не двигалась с места, вцепившись в ремень безопасности. — Будете пытать? — фраза прозвучала с горькой, истеричной насмешкой. Даже напуганная, она не могла удержаться от колкости. Павел стоял в проёме, заслоняя её собой. В его глазах бушевала внутренняя буря. Гнев на её упрямство, страх перед той правдой, что может открыться, и что-то ещё — тёплое, колючее, непонятное ему самому желание быть ближе, разорвать эту стену. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Дыхание стелилось белым паром. — Для пыток у меня есть специальное место, — его голос прозвучал низко, почти шёпотом, но с металлической твёрдостью. — А с ВАМИ, госпожа Абрамова, я хочу просто поговорить. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в её сознание. — Вот здесь. Где нам никто не помешает. — Он отступил на шаг, давая ей выйти. Жест был одновременно и приглашением, и приказом. Елена вышла из машины, резко отдернув руку. Её движение было чётким и ясным: «Я самостоятельная. Не надо мне помогать». Она засунула руки в глубокие карманы шубы, подняла воротник. — О чём вы хотите поговорить? — её голос прозвучал холодно, дыхание стелилось белым облачком в морозном воздухе. Павел, прислонившись к машине, скривил губы в хулиганской, почти мальчишеской улыбке, которая странно контрастировала с его суровым видом. Морозный ветер, казалось, выветривал из него остатки гнева, оставляя что-то более сложное и уязвимое. — О жизни, — бросил он небрежно, словно предлагал прогуляться до угла. — Да что вы говорите, начинайте, — она язвительно фыркнула и скрестила руки на груди, принимая защитную позу. В этот момент Павел резко захлопнул дверь машины. Громкий хлопок эхом раскатился по пустынному берегу. — Пройдёмте, а то холодно стоять на одном месте, — он взял её за локоть, но на этот раз его захват был не грубым, а скорее направляющим. Он мягко повёл её на узкую, занесённую снегом тропинку, что вилась вдоль замёрзшего озера. — Ладно, — она бросила на него быстрый, оценивающий взгляд, полный недоверия, но позволила вести себя. Её шаги были осторожными по скользкой тропе. Они шли пять минут в полной тишине. Только их дыхание да хруст снега под ногами нарушали мёртвую тишину парка. Это молчание было громким, напряжённым, наполненным невысказанным. Павел глубоко вздохнул, словно набираясь смелости. Он не смотрел на неё. — Лен... — он начал неохотно, и это уменьшительное имя прозвучало неуклюже и непривычно из его уст. Она повернула к нему голову, удивлённая. — ...Я болван. Прости. — слова вырвались с трудом, будто ржавые гвозди. Елена замерла на месте. Её глаза широко раскрылись от изумления. Она была готова ко всему: к допросу, к давлению, к обвинениям. Но не к этому. Не к извинениям. Её мозг лихорадочно пытался понять, за что именно он извиняется? За ту давнюю историю с доносом? Она простила ему это ещё тогда, в столовой, тем самым ударом кружки. Это был акт отчаяния, а не мести. А то, что он не подошёл на выпускном... Он ей ничего и не обещал. Не было между ними таких слов, таких клятв. Она молчала, глядя на него, а он не мог выдержать её взгляд и уставился на замёрзшее озеро, чувствуя себя тем самым глупым мальчишкой, который снова всё испортил. Тишину разорвал её голос, в котором уже не было гнева — только полное, абсолютное недоумение. — Паш, ты про что? — она сделала шаг к нему, сократив расстояние между ними. Снег хрустнул под её сапогом. Он стоял, упрямо повернувшись к ней спиной, уставившись на серую гладь озера. Его плечи были напряжены. Он молчал. — Ты про что? — она повысила голос, и слова отдались эхом в безмолвном зимнем лесу. Павел медленно обернулся к ней через плечо. Её рост всегда был темой его детских комплексов. Ещё в детдоме она была выше, и сейчас ему пришлось чуть приподнять подбородок, чтобы встретиться с её взглядом. В его глазах читалась тяжёлая, неподдельная грусть. — Про всё, — коротко, почти выдохом, ответил он. Эти два слова прозвучали как приговор самому себе. Елена закатила глаза с раздражением, смешанным с досадой. Это резкое движение стало роковым. Она не заметила подтаявший и вновь замёрзший бугорок льда под снегом. Её нога резко ушла вперёд, она взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим, мягким звуком шлёпнулась в сугроб на пятую точку. — Ай! — вырвалось у неё больше от неожиданности и унижения, чем от боли. Шелест молниеносно развернулся. Все его грусть и самокопание мгновенно испарились, сменившись острой, животной тревогой. Он бухнулся на колени прямо в снег перед ней, его лицо стало на один уровень с её. — Где болит? — его голос стал низким, сдавленным, полным неподдельной заботы. Он схватил её за плечи, нежно, но твердо, готовый поддержать. Его глаза лихорадочно осматривали её, выискивая признаки травмы. — Ногу не подвернула? Руку? Елена резко отпихнула его руки от своих плеч, её движение было порывистым и полным раздражения. — Всё хорошо, Шелест, — буркнула она, пытаясь подняться самостоятельно. Но под ногами был предательский лёд, припорошенный снегом. Она поскользнулась снова, едва не падая. Он, не говоря ни слова, крепко взял её под локоть и помог подняться. Его хватка была твёрдой, но уже без прежней грубости. — Пошли к машине, посмотрим, не разбилась ли ты, и я отвезу тебя, — сказал он, стараясь говорить ровно. — В отделение? — она не удержалась от колкости, даже хромая. Боль в копчике пульсировала, но желание уколоть его было сильнее. Он сжал зубы, на его скулах заиграли жвалы. — В отделение больницы, — сквозь зубы процедил он. — Да. Она пошла, припадая на одну ногу. Шелест шёл за ней, сложив руки за спиной в замок, как на параде, стараясь не мешать и в то же время быть наготове. Вдруг он резко шагнул вперёд, развернулся к ней и, не спрашивая разрешения, подхватил её на руки. Это была его роковая ошибка. Её тело оказалось удивительно лёгким в его объятиях. А её бедро, обтянутое тканью брюк, идеально, тепло и мягко прижалось к нему. Он почувствовал каждый её изгиб. И тогда он почувствовал другое. Внезапный, стремительный прилив крови, знакомое возбуждение, которое сжало низ живота. «Шелест, возбуждение от прикосновения в твоём-то возрасте?» — с внутренним сарказмом и долей паники подумал он. Он напряг все мышцы лица, стараясь сохранить каменное, невозмутимое выражение. Он уставился прямо перед собой, на тропинку, изо всех сил стараясь не смотреть на неё. Идти приходилось медленно и осторожно, чтобы не поскользнуться с такой ношей. Её руки обвили его шею для устойчивости. Её голова оказалась совсем рядом. Тёплое, прерывистое дыхание касалось его мочки уха и шеи, вызывая мурашки по коже. От её волос пахло чем-то цветочным и холодным, как зимний лес. Он шёл, и каждый его шаг отдавался громким стуком сердца в ушах. Он чувствовал каждый её вздох, каждое движение грудной клетки, и это сводило его с ума. Он пытался думать о чём угодно, только не о том, как она лежит у него на руках, но все мысли упрямо возвращались к этому. Елена почувствовала, как что-то изменилось в самом воздухе. Напряжение между ними сменилось на густое, плотное, почти осязаемое. Ей стало необъяснимо приятно находиться в его сильных руках. От его близости исходило тепло, и её собственное дыхание время от времени сбивалось, становясь чуть более прерывистым, чем того требовала ситуация. Она старалась не шевелиться, боясь нарушить этот хрупкий, странный момент. Наконец они дошли до машины. Шелест, всё ещё с каменным лицом, аккуратно стал опускать её на землю, чтобы высвободить руку и открыть дверь. И в этот момент, когда её тело скользило вниз по его груди, её мягкое бедро с неотвратимой точностью задело твёрдый, напряжённый бугор в его джинс, который он так отчаянно пытался скрыть под маской невозмутимости. Всё произошло за долю секунды, но для обоих это растянулось на вечность. Шелест резко замер. По его шее и щекам разлился густой румянец, который не скрыть даже под щетиной. Он отвернулся, делая вид, что возится с замком, и надеясь всеми силами, что она не почувствовала этот красноречивый контакт. Но она почувствовала. Елена застыла на месте, опираясь на него одной рукой. Её глаза широко раскрылись. Сначала от непонимания, затем — от ошеломляющего осознания. По её щекам тоже разлился лёгкий румянец, но не от холода. Внутри всё вспыхнуло и закружилось. Она резко отвела руку, будто обожглась. Воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их сбивчивым дыханием. Они избегали смотреть друг на друга, оба пойманные на чём-то смущающем и запретном. Первым нарушил молчание Шелест, его голос прозвучал неуверенно и хрипло: — Садись... в машину. Теплее. Он наконец-то открыл дверь, отступив назад, чтобы дать ей место, и стараясь не поворачиваться к ней фронтально. Елена опустилась на пассажирское сиденье, стараясь двигаться как можно более плавно, чтобы не выдать внутренней дрожи. Она сжала губы в тонкую белую полоску и уставилась в боковое окно, на голые, заснеженные ветви деревьев. В голове проносился вихрь мыслей, быстрых и пугающих: «Что это было? Мне показалось? Он такой красный... Будто мальчишка. Какие у него сильные руки... Как он легко меня понес...» Она резко покачала головой, словно пытаясь физически отогнать эти образы. «Прекрати. Это шелест. Тот самый, который...» Но довод не срабатывал. Ощущение его мускулов под пальцами, тепло его тела, тот мимолётный, но жгучий контакт — всё это оставило на ней невидимый, но яркий след. Павел быстро обошёл машину и рухнул на водительское кресло. Он украдкой, смущённо взглянул на неё. Его пальцы сжали руль. Губы шевельнулись, и он прошептал так тихо, что слова затерялись в тиканье остывающего двигателя: — Прости... Он тут же поймал себя на мысли, с облегчением: «...и хорошо, что не услышала.» Какое ещё «прости» могло быть после этого? Он громко, уже обычным голосом, нарушил тягостное молчание: — Едем в больницу. Елена не поворачивалась к нему, продолжая смотреть в окно. Её голос прозвучал ровно, но отстранённо: — Отвези меня домой. Там просто ушиб. Он не стал спорить. Просто кивнул, хотя она этого и не видела, и резко повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал, заполняя салон гулом, в котором можно было утонуть и не слышать собственное бешеное сердцебиение. Он повёл машину по заснеженной дороге, и теперь между ними висела не просто тишина, а целая вселенная не высказанного напряжения, смущения и внезапно вспыхнувшего притяжения, с которым никто из них не знал, что делать.