Глава 8

Молчание в салоне было густым, тяжёлым, но теперь оно было наполнено не гневом, а напряжённым, взаимным изучением. Елена медленно развернулась в кресле, повернувшись всем корпусом к нему. Она уже не прятала свой взгляд. Её глаза, широкие и тёмные, открыто изучали его профиль: напряжённую линию скулы, твёрдо сжатые губы, капли пота на виске, не успевшие высохнуть после их «прогулки». Она пыталась прочитать его, понять, ей показалось тогда или нет. Шелест чувствовал этот взгляд на себе физически, будто луч лазера. Он был крайне напряжён, вцепившись в руль, и упрямо не смотрел в её сторону, уставившись на дорогу. Благодаря этому её пристальный интерес оставался для него незамеченным, что только подогревало её любопытство. Она прикрыла глаза, откинувшись на подголовник. Сквозь веки пропускала свет, а в голове проносились обрывки ощущений: лёгкая, ноющая боль в копчике и какое-то непонятное, тёплое, щемящее чувство. Оно было знакомым, как далёкое эхо из юности, но таким непонятным и пугающим сейчас. Она вспоминала его руки, которые несли её так уверенно, его прерывистое дыхание у своего уха, тот твёрдый, красноречивый бугорок, который она задела бедром. Она непроизвольно поёрзала на кресле, пытаясь и физически, и мысленно выгнать эти навязчивые чувства. Кожа под одеждой покалывала. — Вот тут направо, — вдруг сказала она, словно очнувшись от сна, и указала рукой на перекрёсток. Шелест резко повернул к ней голову. Его взгляд был строгим, почти начальственным. — Абрамова, ты думаешь, я не знаю, где ты живёшь? — его голос прозвучал сухо и резко. И в этот момент он увидел, что она полностью развёрнута к нему. В таком ракурсе было грех не заметить изящный изгиб её бёдер, плотно обтянутых тканью брюк, и длинные ноги. Его взгляд на долю секунды задержался на них, и он почувствовал, как кровь снова ударила в голову. Он резко, почти грубо отвернулся обратно к дороге, с силой сжав руль. В салоне снова повисла тишина, но на этот раз она была наэлектризована внезапной вспышкой осознания — они оба осознали, что видят друг в друге не только старую обиду или подозреваемую, но и человека противоположного пола. И это осознание было одновременно пугающим и пьянящим. Машина плавно остановилась у знакомого подъезда. Мотор тихо заурчал на холостых ходах, заполняя тягостную паузу. — Спасибо что подвез, — произнесла Елена, её голос прозвучал формально и отстранённо. Она щёлкнула ремнём безопасности и потянулась к дверной ручке, всем видом показывая, что разговор окончен. — Стой, давай я провожу? — его слова вырвались немного слишком поспешно. — А то ещё упадешь. Елена сделала вид, что просто не услышала его, и резко вышла из машины, захлопнув дверь. Холодный воздух снова ударил ей в лицо. Павел Анатольевич вышел вслед за ней, грубо хлопнув дверью с такой силой, что машина снова качнулась. Он стоял несколько секунд, вглядываясь в её удаляющуюся спину. Внутри него бушевало смятение. Ему отчаянно хотелось понять, что он чувствует. Это странное, тёплое и колкое чувство было ему давно незнакомо. Оно пугало и манило одновременно. — Стой! — вдруг крикнул он и ринулся вдогонку, оббегая капот. И тут случилось неизбежное. Его нога подвернулась на незаметном гладком льдике. Он не просто поскользнулся. Он с размаху шлёпнулся на живот и по инерции прокатился на нём по утоптанному снегу прямо к её ногам, замерши в нелепой позе. Наступила секунда ошеломлённой тишины. А потом Елена засмеялась. Это был не сдержанный смешок, а искренний, звонкий смех, который вырвался наружу помимо её воли. Она закачалась на месте, чуть не падая от смеха и боли в ушибленном месте, но устояла, схватившись за стену. Шелест поднял голову. Увидев её смеющуюся, он расплылся в дурацкой, широкой, по-мальчишески смущённой улыбке. В его глазах не было злости, только лёгкое смущение и облегчение. — Ну что, майор, эффектный вход? — сквозь смех выдохнула она, всё ещё не веря происходящему. Он поднялся, отряхивая снег с жилетки, и пробормотал с комичной серьезностью. — Это... оперативная маскировка. Проверял скользкость покрытия. - чуть помедлив. - я вообще-то подполковник, гражданка Абрамова. Рука Шелеста потянулась к её руке. Елена закатила глаза, но позволила ему взять себя под локоть. Его хватка была на этот раз не грубой, а твёрдой и аккуратной, лишь страховкой от падения. Они молча прошли несколько метров до подъезда, но это молчание было громким. Прикосновение его руки к её локтю жгло кожу даже через толстую ткань шубы и свитера. Оно действовало на обоих гипнотически. Павел, хоть и успокоился, украдкой поглядывал на неё сбоку. Его взгляд скользил по её профилю, задерживался на запястье, на пряди волос, выбившейся из-под шарфа. В его глазах читался уже не просто интерес, а голод, сдержанный, но явный. Елена шла, стараясь дышать ровно, но мурашки бежали по спине, а внизу живота стояло упрямое, тёплое томление, которое она тщетно пыталась прогнать. Мысли путались, упрямо возвращаясь к его рукам, его падению, его смешной улыбке. Зайдя в подъезд они поднялись на нужный этаж и Елена начала рыться в сумке, пытаясь найти ключи. «Надя, наверное, уже ушла по делам», — мелькнула облегчающая мысль. Наконец ключ был найден, вставлен в замочную скважину. Дверь открылась. Елена переступила порог и замерла. Из гостиной доносились звуки телевизора. Сестра дома. Она резко обернулась к Павлу, который уже готов был войти следом. Всё её напускное равнодушие исчезло. Она снова стала той девочкой из детдома, смущённой и пойманной на чём-то запретном. — Тебе стоит уйти, — прошептала она, и в её голосе прозвучала искренняя, неподдельная паника. Павел нахмурился, оказавшись в лёгком недоумении. Он сделал шаг вперёд. — Почему? — его голос прозвучал громче, чем она бы хотела. — Мы же ничего не планировали. Просто я проводил тебя и расчитываю хотя бы на чай, а в лучшем случае — с печеньем и конфетами. На мгновение он забыл об осторожности. Интуитивно, почти машинально, его рука легла ей на талию, почувствовав под пальцами тёплую шерсть свитера и упругий изгиб. В этот момент из гостиной послышались чёткие, уверенные шаги. Елена резко, почти отчаянно, оттолкнула его руку от себя, как будто обожглась. Её глаза расширились от страха быть уличённой. Она отпрыгнула назад, вглубь прихожей, стараясь создать между ними дистанцию. Дверь в гостиную приоткрылась, и на пороге появилась Надя с кружкой в руке. Её взгляд мгновенно переключился с сестры на мужчину в дверях, а затем вернулся к Елене, залитой краской смущения. На лице Нади появилась едва заметная, но крайне заинтересованная ухмылка. Надежда стояла в проёме двери в гостиную, залитая мягким светом из комнаты. На ней был короткий, тонкий красный халат из атласной ткани, который едва прикрывал её бёдра и соблазнительно облегал фигуру, оставляя мало для воображения. На ногах — те самые красные тапочки. Её волосы были слегка растрёпаны, а на губах играла лёгкая, заинтригованная улыбка. Она узнала мужчину. — О, Павел, здравствуйте, — её голос прозвучал томно и кокетливо. Она небрежно прижалась плечом к дверному косяку, скрестив ноги так, что линия бедра стала ещё выразительнее. Павел стоял как вкопанный, его мозг лихорадочно пытался сопоставить этот вызывающий образ с кем-то из памяти. Что-то знакомое в ней было — изгиб бровей, насмешливый изгиб губ, но он не мог понять что. Его тело отреагировало быстрее разума: внутренний жар, знакомый с самого утра, вспыхнул с новой силой. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу и напряглась в паху, сдавив узкие джинсы. Это было мучительно и неуместно. Он инстинктивно слегка сгорбился, пытаясь скрыть внезапную телесную реакцию, и отвернулся в тень прихожей. — Вы кто? Я вас не знаю, — произнёс он, и в его голосе прозвучало искреннее, неподдельное недоумение, приправленное хрипотой внезапного возбуждения. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Черт, успокойся, не сейчас...» — пронеслось в голове, но тело не слушалось, помня ту ночь мышечной памятью, которую не могла воскресить голова. Надя засмеялась, коротким, колким смешком. — Ну как же, — она бросила взгляд на Елену, которая стояла бледная, как полотно. — Лен, помнишь, я в прошлый раз приезжала и ходила в клуб, когда ты не пошла со мной? Тот самый, «Барсук». И тут по голове Шелеста что-то ударило. Воспоминания нахлынули урывками, обрывочно, но жутко ярко. Три месяца назад. Он сидел в баре «Барсук», убитый провалом дела и выговором от начальства. Он был до чертиков пьян. К нему подкатила она — в  облегающем чёрном костюме, с алыми губами. Она что-то говорила, смеялась. Потом она у него на коленях. Громкая музыка, теснота. Потом... его квартира. Не кровать, а кожаное кресло. Жёсткий, быстрый, почти яростный секс в отражении тёмного окна. Утром он проспал её уход. Он покраснел до корней волос. Стыд, замешательство и ужас перед Еленой смешались в один клубок. Он резко посмотрел на Елену, и во взгляде его была немая мольба и отчаяние. Он прекрасно помнил, какая она ревнивая. Помнил, как однажды в детдоме она устроила сцену из-за того, что он просто помог другой девочке донести сумку. Он замялся, полностью игнорируя Надю. Он даже боковым зрением не пытался посмотреть на неё, уставившись только на Елену. Его руки беспомошно повисли вдоль тела. — Лена... — он начал и замолк, понимая, что никакие слова сейчас не помогут. Елена стояла неподвижно. Сначала на её лице было просто смущение, потом — недоумение, а теперь — медленное, ледяное понимание. Её глаза потемнели, переходя от изумления к глубокой, немой обиде. Она смотрела то на него, то на сестру, и кусочки пазла складывались в ужасающую картину. — Иди вон! — Елена крикнула это негромко, но с такой сжатой, свистящей яростью, что слова прожгли воздух. Её рука дрожала, указывая на дверь. Но Павел не шелохнулся. Он не мог сейчас уйти. Не мог позволить, чтобы всё закончилось вот так — вспышкой стыда и невысказанной боли. Мысль о том, что он больше её не увидит, сжала сердце ледяной тиской. — А ты… — она стиснула зубы так, что стало больно, и перевела взгляд на Надю, застывшую в дверном проёме. Где-то в глубине души мелькнуло холодное понимание: она сама не сразу узнала его. Ей потребовалось время. Эта мысль не оправдывала, но добавляла горькой горечи. — Иди в гостиную. И, вроде, ты опаздываешь. — её голос стал ледяно-ровным, она механически посмотрела на часы на стене, лишь бы не видеть их обоих. Надя, почувствовав, что сестра вот-вот превратится в неистовую фурию, без единого слова развернулась и ушла в гостиную, громко хлопнув дверью. Звук эхом раскатился по прихожей. Шелест, понимая, что другого шанса не будет, действовал молниеносно. Он резко шагнул вперёд, схватил её за запястье и грубо развернул к себе. Она ахнула от неожиданности, попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он притянул её так близко, что их тела почти соприкоснулись. Он посмотрел на неё, и его чистые голубо-серые глаза, обычно скрытые под нахмуренными бровями, теперь смотрели прямо в её, полные отчаянной искренности. — Посмотри на меня, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти шёпотом, но с невероятной силой. — Просто посмотри. Елена смотрела на него глазами, полными укора, боли и предательства. В них читалась вся история их жизни — от детдомовских драк до этого унизительного утра. Но она не отводила взгляд. Она замерла в его тисках, её грудь тяжело вздымалась, а по щекам скатились две предательские слезы, которые она тут же с ненавистью смахнула тыльной стороной свободной руки. Они стояли так несколько секунд — два врага, два старых друга, два человека, запутавшихся в паутине прошлого и внезапного влечения. Воздух трещал от невысказанного. Елена боролась сама с собой. Её разум кричал о предательстве, а тело помнило его тепло и силу. Она была безумно зла на него, но холодный внутренний голос напоминал: «Они не виделись двадцать лет. Он не мог помнить её сестру. Он не искал этого.» Но была и другая правда — та, что заставляла кровь бежать быстрее. Он действовал на неё магнитом, и она, к своему ужасу, хотела его — не как следователя, не как Пашку из детства, а как мужчину. — Шелест, — её голос прозвучал сдавленно, больше похожий на стон. Она слегка ударила его ладонью по плечу — не чтобы причинить боль, а как последний протест, жест отчаяния. Он отпустил её запястье, но не отступил ни на шаг. Его тело по-прежнему образовывало вокруг неё плотное кольцо. В этот момент дверь в гостиную снова открылась. Надя, уже в белой шубе и сапогах, прошла мимо них с безразличным видом. Но, проходя, она «нечаянно» провела рукой по его спине, легкое, скользящее прикосновение. Павел вздрогнул, как от удара током, и молниеносно отпрянул. Он буквально обошел Елену и встал вплотную за её спиной, его руки инстинктивно легли на талию, а подбородок почти касался её плеча. Это был немой, но красноречивый жест: «Мне нужна только ты. Я на твоей стороне.» — Пока, — бросила Надя через плечо и вышла, громко хлопнув дверью. Звук эхом прокатился по квартире. Они остались одни. Тишина стала оглушительной. Павел, всё ещё стоя за её спиной, облокотился о стену, словно ища опору. Его дыхание было горячим у неё на шее. И тогда, понимая, что они одни, он мягко, но настойчиво притянул её к себе. Его руки чуть настойчивее обосновались на талие, и он развернул её. Елена не сопротивлялась. Её воля была сломлена бурей эмоций. Она позволила ему притянуть себя так, что её бёдра оказались прижатыми к его ногам, а она сама как бы присела на его согнутые колени в этом полустоячем-полусидячем положении. Всё её тело напряглось, а затем расслабилось в его объятиях. Она чувствовала каждый его мускул, каждое биение его сердца у своей спины. Его губы почти касались её шеи. Они не двигались, застыв в этом интимном, неловком и пьянящем положении посреди прихожей, слушая, как бьются их сердца — сначала вразнобой, а потом всё быстрее и все синхроннее. — Пошли пить чай и посмотрим, что у тебя с копчиком, — неожиданно резко и грубовато произнёс Шелест, разрывая затянувшееся молчание. Его голос прозвучал хрипло, с заметным усилием. В голове пронеслось: «Ещё минута — и мы пойдём в спальню, а не на кухню, если она не встанет с моих ног». В его узких джинсах уже был настоящий камень, который безумно давил и причинял почти болезненное напряжение. Она поняла без слов. Её губы дрогнули в едва уловимой ухмылке. Она медленно, словно нехотя, стала подниматься, но перед тем, как окончательно встать, слегка, почти неуловимо повертела попкой, усиливая давление на его колени и... на то, что было под ними. Павел не сразу смог встать. Из его груди вырвался сдавленный, хриплый стон, который он тщетно пытался подавить. Он откинул голову на стену, на мгновение закрыв глаза. Елена, не оборачиваясь, направилась на кухню, оставив его в немом и несчастном положении посреди прихожей. «Издевается», — пронеслось у него в голове с смесью ярости и восхищения. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь взять себя в руки, и через пару минут последовал за ней. Кухня. Елена стояла у плиты, намеренно громко гремела чайником, пытаясь заглушить собственные мысли. В голове у неё метались обрывки фраз: «Это неправильно. Ты хочешь его, хотя вы общались от силы час... Но до этого ты общалась с ним в камере. А двадцать лет назад вы были... друзьями. Нет, это неправильно. Он... он видел Надю. Он...» Мысли прервал звук шагов. Шелест вошёл на кухню и грузно опустился на стул. Он сразу же засунул ноги под стол, скрестив их в лодыжках в неестественной позе, чтобы скрыть всё ещё очевидный стояк. Его лицо было напряжённым, он упрямо смотрел в окно, избегая её взгляда. Пальцы беспокойно барабанили по столешнице. Воцарилась тяжёлая, неловкая тишина, нарушаемая лишь закипанием воды и их собственным сбивчивым дыханием. Воздух был наполнен невысказанным желанием и грузом прошлых обид. Елена поставила перед ним фарфоровую чашку с дымящимся чаем. Рукава её объёмного свитера были небрежно закатаны до локтей, обнажая изящные запястья и стройные предплечья. Свет от окна падал на кожу, и Шелесту буквально перехватило дыхание. Он замер, глядя на эту простую, но невыносимо эротичную деталь. — Лен, — его голос прозвучал низко и хрипло, почти шёпотом, но с такой интенсивностью, что она невольно подняла на него взгляд. — Что? — спросила она с искусственным, преувеличенным недоумением, приподняв бровь. В ответ он резко вынул ноги из-под стола. Его движение было порывистым и точным. Он крепко обхватил её за талию и рывком усадил к себе на колени. Ситуация сложилась мучительно-идеальная: её мягкая попа оказалась точно на его напряжённом, твёрдом как камень, стояке, который, казалось, молил о свободе. А из-за разницы в росте его лицо оказалось прямо на уровне её груди. Его горячее дыхание через ткань свитера обжигало кожу. — Шелест! — она произнесла это с театральным, немного фальшивым возмущением и сделала вид, что хочет отодвинуться и встать. Но её тело не слушалось. Она лишь слегка отклонилась назад, положив ладони ему на плечи, но не поднимаясь с его колен. Её бёдра оставались на месте, лишь слегка прижавшись к нему сильнее. Её губы были приоткрыты, глаза блестели. Она смотрела на него свысока, и в её взгляде читался не гнев, а вызов и любопытство. Она сама играла с огнём, и он это понимал. Его руки скользнули с её талии ниже, на бёдра, крепко прижимая её к себе. Он приподнялся на стуле, чтобы сократить и без того крошечное расстояние между их лицами. — Перестань притворяться, — прошептал он, и его губы едва не коснулись её. — Ты же этого хочешь так же, как и я. И прежде чем она успела что-то ответить, он закрыл расстояние между ними. Его губы грубо и властно нашли её. Поцелуй был не нежным, а голодным, яростным, полным двадцати лет ожидания и накопившегося желания. Он впился в её губы, требуя ответа. Она на секунду замерла, а затем ответила ему с той же страстью. Её руки впились в его волосы, спутались в седых прядях. Она притянула его к себе ещё ближе, забыв обо всём — о обидах, о Наде, о прошлом. Был только вкус его губ, жар его тела и глухое, торжествующее рычание, сорвавшееся с его груди, когда она разрешила ему себя.