Андрей в игре

Над усадьбой Яблоново висела тяжкая, почти осязаемая пелена отчаяния и тревоги, пропитавшая каждый кирпич, каждую доску только что отстроенного дома. Воздух в коридорах был спертым, густым от сдержанных слез, бессильной ярости и страха. После отъезда комиссии воцарилась звенящая, неестественная тишина, которую нарушал лишь мерный, равнодушный шаг часового под дверями — однообразный звук, отбивавший такт их нового заточения. Дети в своих комнатах затихли, вжавшись в подушки. Их детские сердца, знакомые с ужасом приближающейся войны и взрывов, снова сжались от непонятной, но безошибочно узнанной взрослой опасности. Маленькая Маша, полгода назад спасенная от пневмонии, тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в полотенце Ани, которое та оставила на стуле. Петя, обычно такой любознательный и бойкий, сидел на кровати, обхватив колени, и неподвижно смотрел в стену. Он снова был там, в августе 1941-го, и слышал гул «Юнкерсов». Аня, запертая в своей комнате, не находила себе места. Она металась по небольшому пространству, как раненый зверь в загоне, ее тело содрогалось от мелкой, неконтролируемой дрожи. «Что я наделала? – стучало в висках. – Горячка, безумие! Теперь они нас всех сотрут в порошок. Из-за моей глупой гордости… Я погубила всех. Якова, детей…» Она прильнула к щели двери, услышав за ней мерные шаги. Раз-два, поворот. Раз-два… Этот звук бился в унисон с ее бешено стучащим сердцем. Она отшатнулась, охваченная паникой. Ее комната, ее личный, обжитый уголок с книгами и журналами, вдруг превратилась в камеру. Пахнущую свежей краской и деревом, но от этого не менее ужасную. В своей комнате напротив Яков не метался. Он сидел за своим массивным столом, откинувшись на спинку стула, и смотрел в одну точку на стене. Его лицо было серым, осунувшимся, а в глазах — пустота тотального провала. Он чувствовал себя так же, как много лет назад на войне, когда его группа попала в засаду и он, молодой лейтенант, не смог ничего сделать, только отправить в гробах потом своих ребят. Только тогда он был винтиком в чужой игре, а теперь — главным архитектором этого хрупкого мира, который не сумел уберечь. Он мысленно прокручивал каждый свой шаг, каждую допущенную оплошность, каждое проявление самонадеянности. «Слишком уверовал в свою неуязвимость, – корил он себя. – Думал, связи Калинина, блат «Боцмана» и мои оперативные деньги — защита от системы. Дурак. Система просто ждала момента, чтобы показать, кто здесь хозяин. И я подвел их всех… Аню…» Он позволил себе расслабиться, поверить в иллюзию безопасности, и враг мгновенно нанес удар своей безжалостной рукой. Внезапно со стороны въезда послышался нарастающий, яростный рев мотора, грубый и мощный, разрывающий гнетущую ночную тишину. Не размеренный гул патрульного УАЗа, а стремительный, несущийся на большой скорости звук большого автомобиля. Яков вздрогнул и резко поднял голову. Инстинкт заставил его руку потянуться к ящику стола, где лежал его же пистолет. За дверью засуетился часовой, послышался взвод затвора. Аня у своей двери замерла, вжавшись в косяк. Сердце бешено заколотилось, предчувствуя недоброе. Новые палачи? Усиление охраны? Или… новая волна репрессий? Она зажмурилась, ожидая худшего. На импровизированном КПП у ворот молодой часовой, услышав рев, схватился за автомат и выглянул из-за ворот. В свете прожекторов на дороге, как черный призрак, летела длинная, старая, но грозная «Чайка». Она не сбавляла хода, несясь прямо на шлагбаум. — Стой! Стой, запретная зона! — закричал часовой, поднимая оружие и выскакивая из-за ворот. Машина резко затормозила в сантиметрах от преграды, взвизгнув шинами. Брызги грязи испачкали сапоги солдата. Из водительской двери выпрыгнул прапорщик Калинин, его лицо было напряжено и грозно. Он молча, резким движением отдал честь. Из пассажирской стороны вышел другой человек. Часовой замер. Незнакомец был в дорогом, но помятом костюме, без пальто, галстук небрежно болтался на шее. Он не был военным, но в его осанке, во властном, холодном взгляде, в самой манере держаться чувствовалась такая сила и угроза, что у солдата рука с автоматом сама опустилась. — Открывай, — коротко, без предисловий, бросил Калинин, его голос не терпел возражений. — Но приказ, товарищ прапорщик… никого не впускать… генерал лично… — залепетал солдат. — Приказ отменяется! — голос Калинина стал стальным, как лезвие. — Доложи дежурному, что прибыл товарищ Волков из аппарата ЦК. Немедленно! Андрей нетерпеливо протянул документы. Слово «ЦК» подействовало на молодого бойца магически. Он бросился к механизму, торопливо поднимая шлагбаум. «Чайка» рывком въехала на территорию, подкатила к самому крыльцу и резко остановилась. Калинин и Волков быстрыми, решительными шагами направились к дому. — Где они? — отрывисто спросил Андрей, не глядя на прапорщика, его глаза пристально сканировали темные окна, выискивая признаки жизни. — По моим сведениям, все еще в доме, товарищ Волков. Штольман и Анна Викторовна — в своих комнатах на втором этаже, под замком. Охрана у дверей. Дети в спальнях, напуганы. Комиссия — в кабинете, том самом, — отчеканил Калинин, идя почти в ногу с ним. — Прибыли внезапно, два часа назад. Подняли всех, провели поверхностный обыск, изъяли часть бумаг. Особо ничего путного не нашли, но обвинили Якова Платоновича в воровстве, самоуправстве и создании нелегальной хозяйственной структуры. Вынесли вердикт — ликвидировать проект, детей разослать по интернатам, взрослых — в спецучреждения для «изучения». Штольмана — под арест. Со мной на связь вышел наш Иван Степанович. Андрей лишь кивнул, впитывая информацию. Его лицо было каменной маской, но по едва заметному напряжению в скулах Калинин понял, что Волков в ярости. — Что еще? — спросил Андрей, уже поднимаясь по ступеням крыльца. —Анна Викторовна… — Калинин сделал паузу, подбирая слова. — Она им тут устроила, товарищ Волков. Когда объявили решение. Встала и сказала… сказала всё. Прямо в лицо генералу. Про то, что если тронут детей, она поднимет такой шум на весь мир, расскажет всем про детей военного Ленинграда, которых прячут в психушках в 1986 году. Прошлась по всем больным точкам — и по войне, и по Чернобылю, и по тому, как здесь все на самом деле устроено. Генерал, тот, с лицом как печное железо, даже рот открыл от изумления. Андрей на мгновение остановился на пороге, повернувшись к Калинину. В его глазах мелькнуло неподдельное, почти шоковое изумление, быстро сменившееся сложной смесью восхищения и тревоги. — Прямо так? В лоб? Генералу КГБ? — переспросил он тихо, с невероятным интересом. К ним тихо приковылял Иван Степанович. Он докладывал последние новости, дополняя, рассказ Калинина. —Так точно. Не дрогнула. Стоит девка, вся белая как мел, а глаза горят. Как тигрица, своих детенышей защищает! - поделился старый фронтовик. Андрей медленно, с наслаждением выдохнул. — Ну что ж… Это… это меняет расстановку сил. Кардинально. Она дала нам не просто козырь, она поставила их на колени самим фактом существования такого письма. Идем. Он распахнул тяжелую дверь и вошел в холл. Дежурный офицер, старший лейтенант из охраны комиссии, лениво поднимался со стула, но, увидев входящего, замер с открытым ртом. Он узнал Волкова. Узнал не в лицо, а по тому, как тот вошел — не как проситель, не как проверяющий, а как хозяин, вернувшийся в свой дом и заставший там непрошеных гостей. — Товарищ Волков… Мы вас не ждали… Какими судьбами? — пробормотал лейтенант, пытаясь взять себя в руки. —Это заметно, — холодно, с легкой усмешкой парировал Андрей. — Где члены комиссии? — В кабинете на втором… Совещаются… — Совещание окончено, — Андрей уже двинулся к лестнице, не глядя на него. — Вы здесь за старшего? — Так точно… — Лейтенант вытянулся. — Отлично. Ваша задача — охранять периметр от внешних угроз, а не исполнять роль надзирателей в концлагере для детей. Это ясно? Лейтенант растерялся. — Приказ комиссии… Изолировать до особого распоряжения… — Сейчас я внесу полную ясность в эти приказы. А пока — никого не впускать и не выпускать без моего личного разрешения. Понятно? — Так точно, товарищ Волков! — Лейтенант вытянулся в струнку, окончательно запутавшись Андрей, не удостоив его больше взглядом, уверенно поднялся на второй этаж. Калинин следовал за ним как тень. На площадке у дверей комнат Якова и Ани стояли двое часовых. Увидев Волкова и его властный вид, они взяли под козырек. Андрей на секунду остановился. Он посмотрел на одну дверь, потом на другую. Его лицо смягчилось. Затем он сделал шаг и, не обращая внимания на часовых, громко и четко произнес, обращаясь к деревянным преградам: — Яков, Анна, я здесь. Держитесь. Все будет хорошо. Говорю вам совершенно официально. Решения наверху насчет вас приняты. За своей дверью Яков вздрогнул, услышав знакомый низкий голос. Волна дикого, безумного, почти физического облегчения захлестнула его, смывая на мгновение всю апатию. Он не крикнул в ответ, лишь с силой уперся ладонями в дверь, закрыв глаза. Он не был один. Андрей приехал. Значит, не все еще потеряно. В своей комнате Аня, услышав голос Волкова, прислонилась лбом к прохладной поверхности двери. Из глаз у нее непроизвенно потекли слезы облегчения. Не слезы страха или слабости, а слезы внезапно прорвавшейся надежды. — Анна Викторовна, вы в порядке? — его голос прозвучал прямо за дверью, тише, заботливее. —Да... да, — смогла прошептать она хриплым от сдерживаемых рыданий голосом. — Дети… Дети там… наверное, напуганы. — Я знаю. Сейчас мы всем займемся. Сделав свое дело, Андрей резко развернулся и направился к двери главного кабинета. Он не постучал. Волков просто вошел внутрь, как будто заходил в собственную квартиру. Четыре человека за большим столом резко обернулись на скрип двери. Генерал КГБ, полковник из контрольного управления ЦК и двое штатских — «аналитики» из московского аппарата. На столе были разложены бумаги, стоял недопитый графин с водой и пепельница. Увидев входящего, генерал сначала нахмурился от наглого нарушения, но через долю секунды его лицо вытянулось от изумления и неподдельного страха. Он неуклюже поднялся. — Андрей Алексеевич?.. Какими судьбами?.. Мы не знали о вашем визите… — заблеял он. — Вы бы предупредили… — Это очевидно, — голос Андрея был ровным, холодным, как сталь. Он закрыл за собой дверь и медленно, не спеша, прошелся вдоль стола, изучая сидящих взглядом человека, за которым стояла большая сила. — Я получил тревожную информацию о самоуправстве и превышении полномочий на объекте «Яблоново». Решил прояснить ситуацию лично. Чтобы не было… разночтений. — Никакого самоуправства! — поспешно начал генерал, оправдываясь. — Внезапная проверка. Обнаружены грубейшие нарушения! Присвоение государственных средств, незаконные закупки, использование труда лиц без регистрации… — Он потянулся к стопке бумаг, чтобы подкрепить свои слова. Андрей легким,но властным движением руки остановил его. — Ваши докладные и предварительные выводы я уже видел. Они легли на стол, в том числе и туда, куда не следовало бы. Так что давайте опустим формальности и поговорим начистоту. Без этих бумажек. Он уперся кончиками пальцев в полированную столешницу и наклонился вперед, его взгляд скользил от одного к другому. — Реальное положение дел, о котором вы, видимо, не в курсе, заключается в том, что вы находитесь на объекте, который курируется на самом высоком уровне. На объекте, который является флагманским проектом, демонстрацией нового курса партии на гуманизм, гласность и заботу о жертвах чернобыльской трагедии. Объекте, который лично одобрен для показа зарубежным делегациям и журналистам в рамках новой внешней политики. Вы понимаете, о чем я? Генерал побледнел. Упоминание «высокого уровня» и «зарубежных делегаций» прозвучало для него как смертный приговор карьере. — Но нарушения-то налицо! — попытался вставить свое слово полковник из ЦК, Уваров, человек с умным, жестким, бесстрастным лицом кабинетного бойца. Андрей медленно,с издевкой повернул к нему голову. —Товарищ Уваров, верно? Из контрольного управления? — Он сделал театральную паузу. — Ваше рвение в поиске «нарушений» в глухой деревне, безусловно, достойно лучшего применения. Но не кажется ли вам, что ваша собственная деятельность по надзору за распределением фондов помощи чернобыльцам тоже требует некоторой… пристальной проверки? Мне, например, интересно, куда делись три импортных аппарата УЗИ, предназначенных для клиник в Киевской области. Их след теряется на одном из подмосковных складов, принадлежащих вашему зятю. Или мы ошибаемся? Уваров замер, его лицо стало каменным, но по дрогнувшему веку и легкой судороге в уголке рта было видно, что удар попал точно в цель. —Это… это клевета и провокация! — выдавил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Всякое бывает, — равнодушно пожал плечами Андрей, снова обращаясь к генералу. — Так вот, о реальном положении дел. Я предлагаю цивилизованный выход, который позволит всем присутствующим сохранить лицо, погоны и партбилеты. Генерал молчал, понимая, что попал в капкан, расставленный не каким-то майором-выскочкой, а могущественной московской структурой. — Вы уезжаете. Ночью. Тихо. И готовите итоговый отчет о том, что провели плановую проверку детского дома для детей ликвидаторов ЧАЭС. Обнаружили отдельные недостатки в ведении финансовой документации, которые уже устранены на месте. Проект признаете жизнеспособным, социально значимым и рекомендуете к дальнейшему развитию. — Но это же… это прямое сокрытие преступлений! — взорвался один из штатских, молодой и амбициозный оперативник, еще верящий в букву инструкции. Андрей не дал ему договорить.Он выпрямился и посмотрел на него с таким ледяным презрением, что тот смолк. — А вы уверены, что хотите, чтобы ваши имена и фамилии фигурировали в служебном расследовании о попытке уничтожить единственный в области приют для детей-сирот ликвидаторов? Чтобы ваше рвение стало известно, скажем, Раисе Максимовне? Она, я слышал, крайне чувствительна к вопросам материнства и детства. И обладает… определенным влиянием на мнение Михаила Сергеевича. У всех нас тогда будут проблемы. Несопоставимые с парой мешков неучтенного цемента. В кабинете воцарилась гробовая, давящая тишина. Генерал смотрел на стол, на свои мясистые, распухшие от безделья руки. Он все понял. Игра была проиграна. В этот момент оглушительно зазвонил телефон на столе — прямой провод, ВЧ-связь. Звонок был резким, требовательным, таким, что все вздрогнули. Генерал, будто во сне, взял трубку. —Да? Слушаю… — его голос дрогнул. Он слушал, и с каждым мгновением его лицо становилось все бледнее, землистее. — Так точно… Понял… Будет исполнено. Он положил трубку, которая прозвенела на весь кабинет. Поднял на Андрея взгляд, полный немого вопроса и животного страха. Тот лишь едва заметно кивнул. — Комиссия… — генерал обвел взглядом своих подчиненных, — приняла единогласное решение. Объект «Яблоново» снять с контроля. Нарушения… считаются устраненными. Готовимся к немедленному отбытию. Он поднялся, его движения были механическими, как у заводной куклы. Остальные молча, избегая глаз Волкова, стали беспорядочно сгребать бумаги в портфели. Андрей наблюдал за ними с холодным, безразличным презрением. — Машины уже поданы, — сказал он, открывая дверь. — Желаю счастливого пути. И больше сюда не возвращаться. Он вышел в коридор. Его ждал Калинин, стоявший по стойке «смирно». — Открывайте, — тихо, но четко кивнул Андрей в сторону дверей. Калинин махнул рукой часовым. Те бросились исполнять. Ключи, лязг замков, скрежет поворачиваемых ригелей… Первой распахнулась дверь комнаты Ани. Она стояла на пороге, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, но с высоко поднятой головой. Она смотрела на Андрея, не веря, что кошмар мог кончиться так быстро. — Анна Викторовна… Все кончено. Все в порядке, — сказал он мягко. Затем открыли дверь Якова. Он вышел медленно, тяжело, будто нес на плечах невидимый груз. Его взгляд встретился с взглядом Андрея. В нем была смертельная усталость, бездонная благодарность и горькое понимание цены этой победы. Андрей первым нарушил молчание. Он обернулся к Ане, и на его строгих, незнакомых чертах появилось новое, теплое выражение. — Ну что, Яков, я же говорил — ты построил невозможное. Из руин и находчивости. Анна Викторовна, а ваш поступок… это была высшая дипломатия. Вы поставили их на место лучше любого переговорщика. Они теперь до конца своих дней будут вспоминать ту самую «блокадницу», которая их, вершителей судеб от системы, пригвоздила к позорному столбу одной фразой. Аня не выдержала. Ее лицо исказилось от сдерживаемых всю ночь эмоций, губы задрожали, и она, не в силах больше стоять, прислонилась к косяку, закрыв лицо руками. Яков немедленно подошел к ней и молча, крепко, по-мужски обнял за плечи, притянув к себе. Она не сопротивлялась, позволив себе эту редкую слабость, уперевшись лбом в его плечо. — Мне было очень страшно, — пожаловалась она. — Тихо, тише, все уже позади, — Яков мягко коснулся губами ее виска, шепча успокаивающие, бессвязные слова, а его большая, шершавая ладонь нежно и уверенно гладила ее спину. — Молодец ты моя… Какая же ты смелая… — Спасибо, Андрей, — глухо произнес Яков. — Я… мы… мы обязаны тебе жизнью. — Пустое, — отмахнулся тот, отводя глаза. Сцена была слишком личной. — Я всего лишь надавил на нужные рычаги в нужное время. А главный козырь, та самая «ядерная бомба», был у вас. — Он кивнул в сторону Ани. — Я лишь поджег фитиль. По лестнице снизу стремительно поднялся Калинин, его лицо светилось. —Уехали! Как угорелые, даже не оглядываясь. Наши ребята говорят, у генерала тряслись руки, когда он в машину садился. —Хорошо, — кивнул Андрей. – Алексей, идите, проверьте детей, успокойте их. И найдите нашего врача, пусть посмотрит всех, особенно младших. Они пережили страшный стресс, – приказал Яков. —Есть! — Калинин бросился исполнять приказ, его ботинки бодро застучали по лестнице. Андрей посмотрел на Якова и Аню, которые, не размыкая объятий, смотрели на него. —Ну, а теперь, — сказал Андрей, и в его голосе впервые прозвучала обычная, человеческая усталость, — я, пожалуй, выпью у вас чаю. Если, конечно, ваш полулегальный самовар еще не конфисковали. Наступила тишина. Напряжение начало медленно спадать. — Я… я тоже пойду к детям, — выдохнула Аня, выпрямляясь и смахивая слезу. — Подожди, — мягко остановил ее Яков. — Давай сначала просто посидим. Хоть минутку. Он повел ее за руку, и Андрей последовал за ними вниз, на кухню. Яков щелкнул выключателем — зажегся теплый свет под абажуром. Аня машинально потянулась к плите, но Яков остановил ее. — Сиди. Я все сам. Вскоре на плите весело зашкворчала яичница с колбасой и гренками. Прибежавшая няня срочно собирала в столовую внеплановый паужин для проснувшихся детей – молоко и печенье. Когда все угомонились, а Аня проведала младших, Штольман достал из буфета бутылку и три стакана. — Настойка от местного председателя Груздева. Того, Аня, что нам участок под дом выделил. Чище спирта, уверяет, на мандариновых корках. Зато свое. Он налил. Молча протянул стакан Андрею, другой поставил перед Аней, третий взял себе. Яков поднял свой стакан. — За наш дом. За детей. И за друзей, которые не предают. Они молча чокнулись. Жгучая жидкость обожгла горло, но согрела изнутри. Андрей отпил, поморщился. — Теперь вам надо быть осторожнее вдвойне. Они отступили. Яша, бумаги по финансовым операциям должны быть идеальны. Посредники надёжны. Раиса Максимовна правда заинтересовалась этой историей. Если она возьмет вас под свое шефство, у ваших подопечных будет все. И никаких внеплановых проверок. —Мы будем готовы, — просто сказал Яков. Он посмотрел на Аню, и его лицо смягчилось. Он потянулся через стол и накрыл ее руку своей ладонью. — Знаешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала новая решимость. — Я тут, пока сидел взаперти, о многом подумал. Мы все ждем подходящего момента. А он, похоже, не наступит никогда. Аня подняла на него глаза, в ее взгляде был немой вопрос. — Так что хватит ждать. Завтра же пойдем подадим заявление в ЗАГС. После твоей сессии и сыграем. Закатим пир на весь мир. В кухне воцарилась тишина. Аня замерла, широко раскрыв глаза. Она молча кивнула, сжимая его руку в ответ. Андрей наблюдал за ними. На его лице промелькнула тень грусти, сменившаяся искренней радостью. Он улыбнулся. — Наконец-то. Я уж думал, вам вечность на это потребуется. — Так что, — продолжил он, поднимая свой стакан, — я буду вашим свидетелем? Приеду на свадьбу. – Мы будем очень рады, Андрей Алексеевич, – сердечно сказала Аня. Он снова чокнулся с ними. Трое людей, сидевших за простым кухонным столом, пили за свое будущее. За будущее, которое они отстояли в бою. Бутылка опустела, разговор постепенно смолк, перетекая в усталое, благодатное молчание, прерываемое лишь потрескиванием дров в печи. Андрей первый поднялся, с трудом скрывая усталость. – Я, пожалуй, рухну на ту кушетку в кабинете. Ноги не держат, — пробормотал он, и Яков с Аней проводили его взглядом, пока он, немного пошатываясь, скрылся в полумраке соседней комнаты. Яков гасил свет на кухне, а Аня, прислонившись к косяку, смотрела на него затуманенным от выпитого и пережитого взглядом. Воздух между ними снова наэлектризовался, но теперь это было не напряжение страха, а предвкушение близости, необходимость прикоснуться друг к другу и убедиться, что все действительно кончилось. – Провожу до комнаты, — тихо сказал Яков, его голос прозвучал низко и хрипло. Он взял ее за руку, и они медленно, стараясь не скрипеть половицами, двинулись по темному коридору к ее комнате на втором этаже. От него пахло мужчиной, настойкой и яблоками — Яков ими закусывал. Аня шла, почти не чувствуя ног, опираясь на его сильную руку, ведшую ее вглубь дома, который он для них всех так заботливо отремонтировал. В глубине коридора, у самой ее двери, Штольман вдруг остановился, развернул ее к себе и прижал к стене, заслонив собой от всего мира. Его дыхание сперло, он искал ее губы в темноте — влажные, теплые, пахнущие чаем и чем-то своим, бесконечно родным. Поцелуй был жадным, долгим, соленым от невысохших слез и сладким от внезапно хлынувшего счастья. – Прости меня, прости, — шептал он, прижимаясь щекой к ее щеке, его слова были слегка заплетающимися, но исполненными такой горькой искренности, что сердце Ани сжалось. — Я самоуверенный дурак… думал, все схвачено, все контролирую… чуть не погубил всех… из-за меня… прости. Она обняла его за шею, вцепилась пальцами в его коротко стриженные волнистые волосы. – Яша…тише… ты не виноват. Ни в чем. Слышишь? Ни в чем. Это они виноваты. А ты… ты нас спас. Всегда спасаешь. Он, не отвечая, снова поцеловал ее, уже не так отчаянно, а с нежностью, и вдруг, легко подхватив на руки, как перышко, вошел в ее комнату, толкнув дверь плечом. В комнате пахло ее духами — скромными, цветочными. Он опустил Анну на кровать, покрытую стеганым одеялом, и тяжело рухнул рядом, обвив ее стан рукой, прижимаясь всем телом. Его дыхание было горячим и прерывистым. Они лежали так несколько мгновений, слушая, как бьются их сердца, сливаясь в один безумный ритм. Рука Якова скользнула под свитер, коснулась горячей кожи на ее спине. Аня вздрогнула и прижалась к нему сильнее, всем телом отвечая на его порыв. Но потом он с тихим стоном оторвался, сел на край кровати, опустив голову на руки. – Нет…нельзя. Не сейчас. Не так… — он тяжело вздохнул, пытаясь совладать с собой и с хмелем, кружившим голову. — Андрей внизу… дети… нельзя, Ань… еще не время. Завтра… завтра я отвезу тебя подать заявление. Она приподнялась на локте, смотря на его сгорбленную спину, и улыбнулась сквозь подступавшие слезы умиления. Она поняла. Это была его последняя, самая строгая черта, которую он не мог переступить, — долг, ответственность, его странное, старое правило «сначала все устроить правильно». Штольман обернулся, его лицо в полумраке было серьезным и бесконечно уставшим. Он наклонился, снова поймал ее губы в коротком, но емком, полном обещания поцелуе. – Ухожу,— прошептал он, касаясь лбом ее лба. — Ухожу, невеста моя. Спокойной ночи. Люблю тебя. – И я, — едва слышно выдохнула Аня, счастливая и убаюканная его словами, его запахом, его силой, его ласковым обращением. Он поднялся, поправил одежду, задержав на мгновение ладонь на ее голове, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Аня лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к его удаляющимся, чуть неуверенным шагам на лестнице, и сердце ее пело. Кошмар отступал, растворяясь в темноте, а впереди, совсем близко, уже виднелся рассвет их новой, общей жизни.