Счастье

Середина весны 1987 года в Яблоново была на редкость теплой и ласковой. Солнце, еще не набравшее летней мощи, уже пригревало по-хозяйски, растапливая последние грязные комья снега в оврагах и заставляя набухать почки на яблонях в саду. Воздух пах влажной землей, дымком от печей и свежим навозом – соседский колхоз уже вовсю готовился к севу. Но главным был запах свежего дерева, краски и стружки – Яблоново продолжало строиться, обрастать плотью, хорошеть на глазах. Утро начиналось не с гудка в колхозном свинарнике или заводской сирены, а с гула детских голосов, наполнявших усадьбу жизнью, ради которой все и затевалось. После того, как проект "Дача" забрали из ведома КГБ в Министерство народного образования СССР Якову и Анне всё обещали прислать нового, "самого лучшего", как обещал Волков, директора, да все никак не присылали. Забыли? Тем временем Яблоново жило своей, особенной, размеренной деревенской жизнью. Сегодня Яков Платонович проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами службы. От работы в КГБ его на время служебного расследования отстранили, но пока не уволили, хотя все к этому шло. Ему же лучше. Никто не будет мешать жить так, как ему хочется. На службу Яков Платонович возвращаться не собирался. Ему с КГБ более было не по пути. Страна менялась на глазах, и он менялся вместе с ней. В его 35 жизнь только начиналась. Штольман лежал в своей небольшой комнате и слушал тишину, которая была не абсолютной, а живой, насыщенной. Из-за стены, из комнаты Ани, доносился шорох знакомого полиэтиленового пакета. Похоже суженая решилась таки примерить чудо чудное - синие джинсы, что он ей достал по случаю дня рождения. До этого Аня их даже приложить к бедрам отказывалась. "Нет" и все тут! Видите ли нескромно, слишком по–буржуазному и "что люди подумают"! Но вчера во время прогулки в Ленинграде, во взглядах на моду чопорной Анны Викторовны наметился существенный прогресс. Девушка увидела подобные джинсы на туристах и кажется, ей понравилось, аж глаза загорелись... Вот, то-то же! Он тоже кое-что понимает в женской моде! Чуть дальше, в большой мальчишеской спальне, кто-то спросонья захихикал. Спустя мгновение в коридоре скрипнула половица – это Иван Степанович, с его фантомными болями и фронтовой бессонницей, уже отправился в свою сторожку заваривать крепкий индийский чай на маленькой плитке. Яков осторожно поднялся, стараясь не скрипеть панцирной сеткой кровати и подошел к окну. За стеклом, в предрассветной синеве, угадывались контуры их "владений": вычищенный парк, свежий сруб нового сарая, темный прямоугольник огорода, где в парниках уже зеленели первые посадки укропа, лука, салата и редиски. Он по праву гордился той работой, что провернул за последние четыре месяца – отремонтировал с помощью рабочих большой дом, теперь надежный, крепкий, каменный, теплый, под новой крышей и дымком, идущим из двух труб. Их крепость. Штольман оделся бесшумно: старая, застиранная до мягкости форма защитного цвета, крепкие кирзовые сапоги. Яков поскребся в комнату к любимой. Через минуту в щелочку высунулся рассерженный нос. – Доброе утро, Яша, - поприветствовала Анна. – Ну что, как мой подарочек? Впору? – осторожно поинтересовался он, с любопытством пытаясь заглянуть в девичью спальню. – Еще примеряю, – отрезала Аня и прикрыла дверь. – Хоть покажись потом! – попросил Яков у закрытой двери. – Хорошо! – глухо пообещала ему невеста. Он вышел на крыльцо. Воздух обжег легкие свежестью. Где-то вдали, за рекой, прошумел мотор – первый «Кировец» выехал на пахоту. Яков сделал несколько глубоких вдохов, ощущая прилив сил, почти мальчишеской радости. Он прошел к колодцу, звякнул цепью, поднял тяжелое, обледеневшее ведро чистейшей, холодной до боли в зубах воды. Умылся, почувствовав, как мурашки побежали по рукам и спине. Жизнь. Простая, полная физического труда, настоящая жизнь. К восьми утра дом окончательно проснулся. Из кухни, что в полуподвале, потянул сладкий дух вареной пшенной каши на молоке, оладий на кефире – повариха готовила завтрак. Послышались торопливые шаги, смех, возня. Яков, уже переодетый в привычные брюки и свитер, вновь спустился в столовую. Длинные самодельные столы, сбитые из добротных досок, ломились от еды. Две огромные алюминиевые кастрюли с кашей, миски с вареными яйцами, чай в кружках, горки ломтей свежего белого хлеба, масло, сыр. Настоящая советская детдомовская роскошь. Дети рассаживались по местам. Старшие, Витя и Лена, уже почти взрослые, с важным видом разносили чай. Младшие, Петя и Настя, возились на своей скамье. Машенька, их общая с Аней любимица, с серьезным видом заворачивала в тонкую хлебную горбушку кусок масла. Аня вошла последней, уже собранная, с влажными от умывания волосами, убранными в привычный тугой узел. На ней были те самые джинсы и белая рубашка. Увидев Якова, смотревшего на нее, как на королеву, она смутилась. Их взгляды встретились через всю комнату, и он увидел в ее глазах то же самое, что чувствовал сам: тихое, глубокое, почти невероятное счастье. — Ну, приятного аппетита, Анна Викторовна, — сказал Яков, уступая ей место во главе стола. – И ребятам тоже. – Спасибо! – пронеслось над столами. — Садитесь, садитесь, Яков Платонович, — улыбнулась она, и по лицу ее пробежала легкая краска. Анна все еще не могла привыкнуть к своей роли временной хозяйки этого большого, шумного дома. – Приятного всем аппетита, дети! Завтрак прошел в привычном гуле. Обсуждали предстоящую контрольную по алгебре, новую поросль у крольчихи в колхозе, сломанные качели. Яков ловил себя на мысли, что это и есть та самая нормальная жизнь, ради которой он ломал себя, карьеру, шел на риск и даже небольшие преступления. Этот простой утренний шум был его главной победой. После завтрака началась обычная суета. Часть детей, старшеклассники, собрались в сельскую школу – три километра пешком через поле. Иван Степанович уже ждал их у ворот. Ветеран провожал детей больше для вида, чем для защиты. Ну и для прогулки. Он уже довольно ловко ходил на протезе. Младшие оставались в Яблоново – их класс был устроен прямо в бывшей гостиной усадьбы, ныне просторном классе. Туда же отправилась и Аня, ведя за руки Петю и Машу. Яков задержал ее в коридоре, встав на пути. — Анна Викторовна, можно вас на минуту? — Яков Платонович? — она посмотрела на него с легким укором, деловым тоном, но в уголках глаз заплясали веселые чертики. — У меня к вам деловое предложение, — сказал он, стараясь сохранять серьезность. — Сегодня, после ваших педагогических подвигов, предлагаю совершить небольшую вылазку в райцентр. Видите ли, вчера до администрации наконец дошли все подправленные ЦК документы и сотрудники готовы принять наше заявление. Мои с ними переговоры вчера завершились успешно. Аня насторожилась. Любая поездка «в мир», за пределы их яблоневого рая, до сих пор вызывала у нее подсознательную тревогу. — Не бойся, больше не развернут обратно, — Яков улыбнулся и взял ее руки. Они были чуть шершавыми от весенних цыпок, но удивительно живыми и теплыми в его ладонях. "Крем", – мысленно поставил себе пометку Штольман. Анна замерла, не понимая. Потом поняла. Щеки ее залила алая краска, глаза расширились, наполнились слезами радости. Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово. — Так что готовьтесь, Анна Викторовна, — сказал он тихо, отпуская ее руки. — Сегодняшний день мы посвятим дальнейшему строительству нашей личной, маленькой крепости внутри этой большой. Она кивнула еще раз, резко развернулась и почти побежала к классу, смахивая с ресниц предательскую влагу. После второго завтрака пришло время поездки. «Волга» Якова, черная, ухоженная, стояла в сарае. Он завел мотор, прогрел его, тщательно протер ветровое стекло тряпкой. Для него это был не просто автомобиль, а символ свободы, возможности действовать в этом непростом мире. Аня вышла из дома минут через двадцать. Она надела свое весеннее пальто. Волосы Аня не распускала, но тугой узел был уложен с особой тщательностью. В руках она сжимала его объемную папку, где лежали их паспорта и несколько хрустящих десяток – «на всякий случай». — Ты выглядишь как фея, — сказал Яков, открывая ей дверь. — Врешь, — смущенно буркнула Аня, садясь на кожаное сиденье. — В этом "новом" Ленинграде 1987 года все такие модные, что я себя чувствую, покидая Яблоново, как колхозная лошадь на параде. — Самая красивая колхозная лошадь в области, только брыкастая, — парировал Штольман, включая передачу. – А я твой верный конь... Вот почему раньше джинсы надевать не желала? Сидят прекрасно. – Потому что это нескромно. Все решат, что мы спекулянты и вообще живем на нетрудовые доходы, - развела руками Анна. – Привыкай, – по-мальчишески рассмеялся Яков. – Чувствуешь ветер перемен? Скоро вообще все будет по-другому. Времена меняются! – Я еще к этим временам, сегодняшним, не вполне привыкла, - вздохнула Аня. Яков ласково погладил ее по макушке и затылку, успевая левой рукой уверенно крутить руль, выезжая из сарая. Аня зарделась. – У тебя будет все хорошо. В любые времена, – пообещал он. «Волга» плавно тронулась, выкатила за ворота, оставляя позади шумную жизнь Яблоново. Аня притихла, глядя в окно на проплывающие мимо поля, перелески, покосившиеся деревенские избы. Контраст между их миром и окружающей действительностью был разительным. Весенняя распутица превратила дорогу в месиво грязи и талого снега. «Волга» уверенно шла по колее, обдавая грязью кусты и притормаживая перед редкими пешеходами. Мимо пронесся переполненный автобус ПАЗ, из окон которого на них смотрели пассажиры. Попадались грузовики с колхозниками, и телеги, запряженные лошадьми. — Все вроде бы поменялось и, в то же время, ничего не меняется, — тихо сказала Аня, глядя на очередь у единственного на пути кирпичного магазина с вывеской «Хлеб». — Только очереди другие. И выражения лиц. — Меняется, — возразил Яков, ловко объезжая огромную лужу. — Медленно. Очень медленно. Но меняется. Вот увидишь, через год тут асфальт положат. Груздев обещал. Говорят, кооператив какой-то открывают, мебель делать собираются. Большой дефицит. Нужное производство. — Мебель? — Аня удивилась. — А разве нельзя просто пойти и купить? Яков рассмеялся. — Ання, милая ты моя. Мебель не покупают. Ее «достают». По очереди. По блату. Или за большие деньги у спекулянтов. Нормальную мебель – несколько лет ждать. Так что производство - дело нужное. Она покачала головой, не понимая этой логики. Для Ани, выросшей в довоенном Ленинграде, мир либо ломался, либо строился. Тут же царила какая-то странная, застойная полужизнь. Хотелось, чтобы у людей в Союзе все было, и мебель, и техника, и текстиль... Чтобы развеять ее мрачные мысли, Яков включил магнитолу. Из динамиков хрипло полилась песня «Наутилуса» — «Шар цвета хаки». Он вырубил. Аня едва заметно поморщилась. Ей не нравилось. Ей нравился Муслим Магомаев. — Нет, это не то. Давай лучше послушаем твоего кумира, - предложил Яков. Он перемотал кассету. И через секунду салон наполнился бархатным, глубоким голосом: "О море, море преданным скалам Ты ненадолго подаришь прибой..." Аня заулыбалась. — Спасибо, очень красиво! Вкусы ее были довольно старомодны, что делать, для Анны все эти песни были в новинку. Может быть, когда-нибудь их музыкальные вкусы синхронизируются? Впрочем, пусть слушает, что хочет, лишь бы довольна была. "О море, море..." - проникновенно пел Магомаев. — Ага, — ухмыльнулся Яков. — «Детские сказки на синих ладонях несет корабли…» Вот только детей у нас пока нет. И на море пока не съездили. А вот дом уже есть. Осталось только официально оформить брак. И все будет. Они заулыбались вместе. Напряжение отпустило. Они болтали о пустяках, пели под Магомаева, потом под Высоцкого, Яков рассказывал анекдоты про Брежнева, которые для нее были еще в новинку. Иногда приходилось растолковывать. Он чувствовал себя мальчишкой, который везет свою девчонку на первое свидание. Она – счастливой девушкой, которой наконец-то выпал шанс на нормальную жизнь. Райцентр встретил их, по саркастическому мнению Якова, стандартным весенним набором: дом быта с облезшей вывеской, гостиница «Урал», памятник Ленину на центральной площади, у подножия которого сидели пьяницы. У здания райисполкома, солидно-унылого, как и многие советские конторы, Яков припарковался. – Яша, зря ты так думаешь, что все серо и уныло! – горячо сказала Аня. – Зато весна, зато никто не голодает, зато не только пьяницы, вон, голуби тоже у памятника товарищу Ленину сидят! — Ну что, пошли творить историю, принцесса? — спросил он, выключая зажигание. Аня глубоко вздохнула, сжала его руку. Ей иногда было не по себе от его смелости и самоуверенности. — Пошли. Только бы опять нам не отказали, – озадаченно сказала Аня. Отдел ЗАГСа располагался на первом этаже райисполкома, в длинном коридоре с запахом дешевого табака, лака, краски и подвальной сырости. На дверях висели таблички: «Регистрация рождений и смертей», «Архив», и, наконец, «Регистрация браков». Яков толкнул дверь. Небольшая комната. У стены – столик для регистрации, заваленный бумагами. На стене – портрет Горбачева, чуть криво висящий. Рядом – гипсовые голубки под потолком и скромный букетик гвоздик в вазе. За столиком сидела женщина лет пятидесяти, в строгом синем костюме и с немыслимой прической из седых волос, уложенных каскадом завитков. Это была Елена Михайловна Зайцева, главный хранитель семейного счастья района. Она что-то яростно писала в толстой книге, не поднимая головы. — Здравствуйте, Елена Михайловна, — сказал Яков. – Мы с вами вчера созванивались по поводу бумаг. Штольман. Миронова. Зайцева медленно подняла на него глаза через очки в роговой оправе. Взгляд был испытующим, уставшим от человеческого счастья и горя, которое она регистрировала десятилетиями. — Вам чего? Ничего не помню. — голос у нее был сиплым, прокуренным. — Мы хотим подать заявление о регистрации брака, — робко сказала Аня, делая шаг вперед. Зайцева окинула ее оценивающим взглядом, потом перевела его на Якова. Штольман обворожительно улыбнулся. В глазах регистраторши мелькнуло что-то заинтересованное. Она явно узнала его и вспомнила разговор, как и "подношение" - огромную коробку югославских конфет. — Паспорта, молодые люди, — бросила она коротко, протягивая руку. Они быстро подали свои красные книжечки. Зайцева стала их изучать с пристрастием криминалиста. — Миронова Анна Викторовна… 1968 года рождения? — в ее голосе прозвучало изумление. – 19 лет? — Да, — тихо сказала Аня. — А товарищ Штольман… 1952-го? Разница в… шестнадцать лет? — Зайцева посмотрела на Якова с немым вопросом. — Любовь зла, Елена Михайловна, — улыбнулся он. — Полюбишь и… того, кто постарше. Зайцева фыркнула, но смягчилась. Она продолжила листать паспорт Ани. — Прописка… поселок Яблоново? Это что за хутор? У нас такого нет в списках. — Это спецобъект, товарищ Зайцева, — мягко, но твердо вмешался Яков. — Детский дом для детей ликвидаторов Чернобыльской АЭС. Мы – работники данного учреждения. Прописка временная. Эффект был мгновенным. Слова «Чернобыль. Спецобъект» подействовало магически, смешивая страх, жалость и пиетет. А слухи о каком-то особом детдоме, которым опекается сам ЦК, уже полгода ходили по району. Зайцева вдруг вся преобразилась. Ее строгое лицо расплылось в подобострастной улыбке. — А-а-а, так это вы те самые! Я слышала, слышала! Герои! Самоотверженные люди! — Она засуетилась, забегала глазами по бумагам. — Прошу прощения, я не сразу поняла. Садитесь, пожалуйста! Они присели на жесткий диванчик у стены. — Так, заявление… — Зайцева достала из стола бланк. — Фамилии после брака желаете оставить? Или кто-то меняет? — Я беру фамилию мужа, — быстро сказала Аня. — Штольман. Яков посмотрел на нее с гордостью. Наконец-то эта красавица будет его, под его фамилией. — Замечательно! — пропела Зайцева, заполняя бланк перьевой ручкой. Новомодные авторучки были ей не по вкусу. — Дата регистрации… Обычно очередь месяца на два, но… — Она хитро подмигнула. — Для таких особых случаев у нас всегда есть окошечко. Вы же давно уже подаетесь... Как насчет… двадцать пятого апреля? В двенадцать? Яков и Аня переглянулись. Они ожидали очередной бюрократической волокиты, ожидания, а тут… — Мы не против, — сказал Яков. — Прекрасно! — Зайцева поставила какую-то резолюцию на бланке. — Теперь по поводу талонов, которые хм... молодой человек спрашивал у нашей главной. — Каких талонов? — не поняла Аня. — На бракосочетание полагается комплект талонов на приобретение дефицитных товаров, — объяснила Зайцева с важным видом. — А как молодым специалистам, новаторам производства… а в вашем случае – как отличившимся чернобыльцам! — Она снова полезла в стол и извлекла оттуда не бланки, а уже готовые, отпечатанные типографским способом талоны. Настоящие «золотые билеты» в мир советского дефицита. – Полагаются дополнительные. Она с торжеством протянула их Якову. Анне же дала небольшую брошюрку: "Приглашение ". Анна взяла и прочитала: — К услугам жениха и невесты специализированные магазины фирмы "Весна". Купон на приобретение обручальных колец… в ювелирном магазине № 4 г. Ленинграда. — Она подняла глаза на регистратора. Женщина подмигнула. — Там хороший выбор, говорят, даже с бриллиантиками есть. Штольман изучал свои: талон на сервиз столовый «Мадонна» на 24 предмета… талон на ковер шерстяной, польский, 3х4… талон на хрусталь… чешский… Яков читал, усмехаясь про себя, а Аня смотрела удивлённо. Это было невероятно. — И… — Зайцева понизила голос до конспиративного шепота, — я вам, по личной инициативе начальницы, выписала еще кое-что. — Она сунула Якову в руку еще один талон. — На мебельный гарнитур. «Каунас». Очень модный, стенка, сервант, трюмо. В Ленинграде, в мебельном на Невском, вам его забронируют. Яков был потрясен. Он видел, как люди годами ждали очереди на ковер или сервант, а тут – целый комплект, просто так, за их «чернобыльские заслуги». Ну-ну. Он посмотрел на Аню. Она сидела, опустив глаза, и гладила пальцами край своего пальто. Он понял, что ей неловко, почти стыдно за эту внезапную роскошь. — Елена Михайловна, мы очень благодарны, но… — начала она. — Никаких но! — отрезала она. — За вас попросили. Все знают, что вы там, в своей усадьбе, делаете для этих бедных деток. Это малое, чем мы можем отблагодарить. Так что не сомневайтесь, все оформлено... Аня так и не поняла, "за заслуги" это им или по знакомству. Как все странно в этом их 1987 году. Через десять минут они вышли из кабинета ЗАГСа, держа в руках не только расписку о приеме заявления, но и пухлую пачку заветных талонов и книжечку с купонами. Аня молчала, потрясенная. — Ну что, — сказал Яков, когда они вышли на крыльцо райисполкома, — поехали за кольцами, невеста, будущая жена моя? Слово «жена» прозвучало для Ани как выстрел. Оно было одновременно пугающим и бесконечно желанным. Она остановилась на ступеньках, глядя на весеннюю площадь, на скучающих милиционеров у отделения, на вечно куда-то спешащих людей. И вдруг мир показался ей полным самых невероятных возможностей. Она рассмеялась. Звонко, по-девичьи, запрокинув голову. Яков смотрел на нее, завороженный. Он почти не видел ее такой – абсолютно счастливой, легкой, освобожденной. — Яша, — сказала она, — мы с ума сошли, как и все вокруг. Кольца с бриллиантами! Чешский хрусталь! Это какое-то мещанское счастье, не по-комсомольски! — А что? — Штольман развел руками, изображая недоумение. — Мы же люди. Почему бы и нет? Комсомольцы что, только страдать должны? — Но это же… Это же как у каких-нибудь партийных шишек! Как у той… Нины! — она произнесла это имя без тени страха или неприязни, просто как факт. — Нет, — Яков подошел к ней вплотную. — У них это – наипервейшая необходимость. А у нас… у нас это – просто удача. Подарок. За нашу правду. За наших детей. Так что, Анечка, принимаем с достоинством. Мы же трудились? Трудились. Аня кивнула, лукаво посмотрев на него. И тогда он не выдержал. Он схватил ее за талию, поднял в воздух и закружил посреди площади, невзирая на грязь, на удивленные и осуждающие взгляды прохожих, на сдержанный смех милиционеров. Аня вскрикнула от неожиданности, потом обняла его за шею и прижалась лицом к его щеке. Их смех, чистый и беззаботный, звенел под весенним небом. Он опустил ее, запыхавшуюся, раскрасневшуюся, невероятно красивую. — Ну, все, — выдохнул он, — теперь я опозорен на весь район. Майор, начальник спецобъекта почти в отставке, и такое ребячество. — А мне нравится, — сказала она, поправляя сбившиеся волосы. — Обещай, что будешь таким же… веселым и добрым… всегда. — Обещаю, — серьезно сказал Штольман и поцеловал ее прямо на площади, на глазах у всего честного народа. Они сели на лавочку у памятника Ленину, словно двое подростков. Им нужно было прийти в себя, осознать происходящее. — Я даже не знаю, с чего начать, — сказала Аня, разглядывая талоны и купоны. — Кольца… это в Ленинград. Мебель… тут написано тоже в Ленинград. Ковер, наверное, здесь, в универмаге… — Все успеем, — перебил ее Яков. — Сегодня кольца. Завтра – мебель. Послезавтра – все остальное. У меня как раз «золотой запас» припрятан. — Он хлопнул по карману пиджака, где лежал толстый кошелек с его личными, честно заработанными и накопленными деньгами. — Яша, не надо так много тратить, — испугалась Анна. — Надо экономить на чёрный день. — Нет, — он покачал головой, и его лицо стало серьезным. — Мы проживем. А я хочу, чтобы ты зажила. По-настоящему. Чтобы у тебя было все. Все, чего ты была лишена. — Он помолчал, глядя куда-то вдаль, на грузовик, разгружавший ящики с газировкой у столовой. — Я вот о чем подумал… Ты же учишься. Заочно. А если… — он обернулся к ней, и в его глазах горел какой-то новый, дерзкий огонь, — Мы поскорей родим малыша? Я все беру на себя. Буду и работать, и с малышом няньчиться. Все ночи напролет буду вставать, клянусь! Она смотрела на него, не понимая. — С каким малышом? — Ну как с каким? — он улыбнулся. — С нашим. Я же говорю – я все ночи напролет буду вставать. Пеленки стирать, кашку варить. У меня опыта нет, но я способный. Аня поняла. Щеки ее снова запылали. Он говорил об их общем ребенке. О будущем. О продолжении. — Яша… мы еще даже не поженились официально… — А какая разница? — он махнул рукой. – Помечтать же можно. — Женитьба - это дело нескольких недель. А ребенок… это дело всей жизни. Я хочу, чтобы у нас был свой ребенок. Наш с тобой. Чтобы все было как у людей. Полная семья. Она молчала, потрясенная скоростью его мыслей и планов. Она сама об этом мечтала, но боялась даже озвучивать вслух. — А Маша? — выдохнула она наконец свой главный страх. — Она же… мне как дочь. Она так ко мне привязалась. Я боюсь, что она будет чувствовать себя лишней. Реакция Якова была мгновенной и искренней. Он посмотрел на нее с удивлением, как будто она сказала нечто совершенно абсурдное. — Машенька? Да с ней-то все давно решено. Она же наша дочь. Я с первых дней, как она к тебе прижималась в том вагоне, это понял. У нас будет как минимум двое детей – Машенька и наш младший. Большая, настоящая семья. Эти слова растворили последние остатки ее сомнений. — Яша… — она положила свою руку поверх его. — Ты… ты невозможный человек. Ты прекрасный. Я не знаю, как я заслужила такое счастье. — Это с тобой я таким стал, — сказал он тихо. — Раньше я был другим. Холодным. Разочаровавшимся. Расчетливым. А ты… ты меня переплавила. Мне хочется горы свернуть. Для нашей маленькой семьи и для нашей большой – вот этой всей. — Он кивнул в сторону дороги, ведущей к Яблоново. Они провели в райцентре еще пару часов. Зашли в универмаг – унылый, полупустой магазин с засильем дешевого ширпотреба и вечными табличками «Нет в наличии». Но у них был заветный талон. Продавщица в отделе, увидев заветную бумажку, извлекла из-под прилавка настоящую ценность – тяжелый, плотный, с сложным узором польский ковер. Яков, отсчитал крупные купюры. Ковер свернули в тугой рулон и торжественно вынесли, чтобы положить в багажник «Волги». — Теперь в Ленинград, — объявил Яков, заводя мотор. — За кольцами. Дорога до города заняла чуть больше часа. Аня снова притихла, глядя на приближающиеся спальные районы, на серые панельные высотки, на потоки машин. Ленинград 1987 года был все тем же величественным городом, но теперь он виделся ей не враждебной крепостью, а местом, где можно быть счастливой. Они припарковались на Садовой, недалеко от ювелирного магазина №4. Очередей не было. Внутри магазина пахло ланолином и чем-то химическим. Витрины сверкали золотом и серебром. Пожилая продавщица с бледным, уставшим лицом взяла их талон, изучила. — Обручальные… К этой витрине, пожалуйста. Штольман? По вашему поводу звонили из района. Покажу с бриллиантами. Дефицит! Они подошли. За стеклом лежали десятки пар обручальных колец – от простых, гладких, до замысловатых, с гравировкой, камнями. — Выбирай, — сказал Яков. Аня растерялась. Она никогда не видела такого изобилия. — Я не знаю… Простые все-таки, наверное. — Нет уж, — возразил Яков. — Раз уж такая возможность выпала, давай тебе с бриллиантами. Чтобы сверкало. Они выбрали в итоге два неброских, но изящных золотых кольца. Анне с крошечными, но настоящими бриллиантами. Яков снова отсчитал сумму, равную своей месячной зарплате. — На долгие года, — пожелала продавщица, упаковывая кольца в бархатные коробочки. — Спасибо, — улыбнулся Яков. — Поздравляю. Счастья вам. На улице он дал посмотреть покупку Анне. Она открыла коробочку. Кольцо лежало на темном бархате, сверкая холодным бриллиантовым огоньком. Оно было непохоже на все, что она когда-либо видела. Красота и прочность. Символ. — Спасибо, — прошептала она. — Когда надену, буду беречь его как зеницу ока. Следующей остановкой был мебельный магазин на Невском. Там царила еще более сюрреалистическая атмосфера. Обстановка была как в музее: немногочисленные покупатели тихо бродили меж образцов мебели, поглядывая на них с вожделением и безнадегой. Мебель была стандартная – громоздкие стенки и страшные серванты с горками, пузатые трюмо. Старший продавец, молодой человек в мятом костюме, увидев их талон, повел их в подсобку. — Гарнитур «Каунас» зарезервирован за вами. Можете забрать хоть сегодня. Доставку организуем. Яков осмотрел громадину из древесно-стружечной плиты, шпона и пластмассовых ручек. Это был апофеоз советского мещанского вкуса. Но это была МЕБЕЛЬ. Новая. Своя. — Берем, — сказал он. — И доставку, пожалуйста, завтра в Яблоново. Они вышли из магазина оглушенные. Багажник «Волги» был уже занят ковром, хорошо, что мебель должна была ехать отдельно. Следующая цель была – одежда. Они зашли в ЦУМ. Яков повел ее сразу в отдел готового платья, где были те самые «дефицитные» вещи, которые обычно прятали под прилавок «для своих». — Выбирай себе платье. Просто красивое. Какое хочешь. Аня, уже немного оправившись от шока, позволила себе поддаться общему настроению. Она выбрала легкое платье в мелкий цветочек, из какой-то синтетической ткани, но милое и женственное. Якову она выбрала хорошую рубашку из габардина, польскую, модного пепельного цвета. — Чтобы ты был самым красивым женихом, — сказала она, заставляя его примерить рубашку прямо в отделе. Яков покорился. Это были не просто покупки. Это был ритуал. Символическое строительство их общего гнезда, кирпичик за кирпичиком. Тем более Анна была совершенно неискушенной. Ее хотелось побаловать. Так они ездили за покупками практически всю неделю. Уж очень важные предстояли события: свадьба и новоселье. Однажды к вечеру будущие молодожены так смертельно устали, но были так переполнены эмоциями... что Яков посмотрел на часы и предложил: — У меня идея. Едем ужинать в ресторан? — Яша, нет! — испугалась Аня. — Я же в обычном платье… Мы же простые… — Никаких «нет», — перебил он. — Ты самая красивая женщина в Ленинграде. И точка. Он повез ее в ресторан «Нева» в одной из гостиниц. Это был не самый пафосный, но приличный ресторан с нормальной кухней и живой музыкой. Швейцар у входа, видя их «Волгу» и уверенный вид Штольмана, пропустил пару без вопросов. Их стол был у окна. Яков заказал все, что показалось ему праздничным: салат, цыпленка табака, лимонад и кофе для Ани. Оркестр играл что-то из репертуара Пьехи. Аня сидела, пряча глаза, смущенная непривычной праздничной обстановкой. Но постепенно и она расслабилась. Кофе согрел, музыка убаюкала. Анна выглядела потрясающе. Ее лицо, очищенное от постоянного стресса, наполненное любовью и другими положительными эмоциями чрезвычайно похорошело. Глаза сияли. На нее заглядывались мужчины за соседними столиками, даже иностранцы – группа финских туристов в углу явно обсуждала «невероятную русскую девушку». Яков ревновал. Но по-хорошему. Он был горд тем, что эта красивая, умная, сильная девушка – его. Его выбор. Его победа. — О чем думаешь? — спросил Штольман, подливая ей лимонад в стакан. — О том, что я, наверное, сплю, — улыбнулась Аня. — И мне снится самый прекрасный сон в моей жизни. У нас почти готов дом. Мы женимся. И мне очень страшно проснуться. — Не бойся, — он дотронулся до ее руки, лежавшей на столе. — Это не сон. В этот день они вернулись в Яблоново поздно вечером. Дети уже спали. Их встретил Иван Степанович с фонарем. — Все спокойно, Яков Платонович, — доложил он. — Машенька спрашивала, но уснула. — Спасибо, Иван Степанович, — сказал Яков. — Ложитесь отдыхать. Они заглянули в свой новый дом, уже почти обжитой. Яков зажег свет – новую, купленную им люстру с тремя рожками. Они стояли, прижавшись друг к другу, как два уставших, но счастливых путешественника, завершивших долгий и трудный путь. — Завтра привезут обещанную мебель, — сказал Яков, глядя на пустующую стену. — Поставим тут сервант, ковер постелим… Будет уютно. Скорей бы нам полы доделали. Линолеум ждем. — Яша, — тихо спросила Аня. — Ты не слишком ли много на себя берешь? Эти деньги… твой «золотой запас»… он ведь не бесконечный. — Он для этого и копился и зарабатывался. — ответил он. — Для нашей жизни. Для нашего дома. Не волнуйся, я еще столько же заработаю. Времена меняются. Теперь можно. Они стояли молча, слушая, как гудит в трубе весенний ветер. Их переполняли эмоции и планы. Они жили как и прежде, в раздельных комнатах, но теперь между ними не было стены неопределенности. Были лишь пара недель, отделявших их от нового статуса, новой жизни. Яков проводил Аню до ее комнаты. Они стояли в коридоре, не в силах расстаться. — Спи, — сказал он, целуя ее в лоб. — Завтра очередной большой день. У тебя еще платье не куплено. — Ты тоже спи, — прошептала она. — И… спасибо тебе. За все. Он долго стоял под ее дверью, слушая, как Анна двигается в комнате, как ложится в кровать. Потом повернулся и пошел к себе. Он не мог уснуть. Яков вновь вышел на крыльцо. Ночь была тихой и звездной. От флигеля, где были сложены все их новые покупки – ковер, некоторая мебель, ящики с посудой, и даже Машенькин домик для кукол – пахло деревом и чем-то новым, новосельем и праздником. Штольман чувствовал себя на вершине блаженства. Победителем. Счастливчиком, которому наконец-то улыбнулась фортуна. Он не знал, что в эту самую минуту, в роскошной квартире на одной из ленинградских улиц, женщина по имени Нина Нежинская, сжимая в белой от злости руке телефонную трубку, слушала доклад своего информатора: — Они в ЗАГС подали... По всему городу катаются... кольца выбирали, девушке купили с бриллиантами. Мебель заказали, целый гарнитур. В «Неве» ужинали. Мужчина девушку на руках носит, по всей площади кружил… И каждая фраза была для Нины как ножом по сердцу. Что такое? Штольман не может быть так счастлив без нее, Нины! Она попросит Николая вмешаться...