Возвращение

Субботнее утро началось с того, что Люси проснулась и долго лежала, глядя в потолок. За окном только начинало светать, серые предрассветные сумерки медленно превращались в утро. Она повернула голову и посмотрела на фотографию родителей на тумбочке — мама с мягкой улыбкой, папа с суровым, но тёплым взглядом. Эти лица снились ей последние ночи. Не воспоминаниями, а просто образами, которые всплывали из темноты. Она не знала, что её тянет в Магнолию. Может быть, надежда, что старые стены вернут ей память. Может быть, просто потребность прикоснуться к тому, что осталось от её прошлого. Но мысль не отпускала со вчерашнего дня, и к утру созрела окончательно. Люси встала, оделась в простые джинсы и тёплый свитер — в Магнолии, наверное, холоднее, чем в городе. Волосы собрала в небрежный пучок, посмотрела на себя в зеркало. Бледная. На кухне уже пахло кофе. Лексус стоял у плиты — варил яйца, судя по всему. Он обернулся на звук её шагов, и в его глазах мелькнуло то привычное тепло, от которого у Люси каждый раз немного сжималось сердце. — Доброе утро, — сказал он, ставя перед ней чашку с кофе — Выспалась? — Доброе, — Люси села за стол, обхватила чашку ладонями, греясь. — Не очень. Думала много. — О чём? Она помолчала, собираясь с духом. Лексус сел напротив, ждал. — О родителях, — наконец сказала она. — Я всё время смотрю на ту фотографию и думаю... Кем они были? Какими? Я не знаю даже, любили ли они меня по-настоящему. — Любили, — ответил он просто. — Ты рассказывала. — Расскажи ещё, — попросила Люси. — Всё, что помнишь. Лексус отпил кофе, собираясь с мыслями. — Лейла... она собирала книги. У неё была огромная библиотека. После её смерти ты забрала только несколько книг, самые любимые. Остальные остались в поместье. — А отец? — Джуд был бизнесменом. Строительная империя, недвижимость, инвестиции. Он хотел, чтобы ты продолжила дело, но ты выбрала свободу. Вы часто ссорились из-за этого. После смерти Лейлы он стал жёстче, закрылся в работе. Вы отдалились. Ты говорила, что дом стал пустым без неё. Люси слушала, и внутри разрасталась странная боль. Она не помнила этого, но каждое слово отзывалось эхом где-то в груди. — Лексус, — сказала она, поднимая на него глаза. — Я хочу съездить в Магнолию. Сегодня. В поместье. На могилы. Он не удивился, только кивнул. — Хорошо. Я отвезу. — Ты уверен? Выходные, может, ты хотел отдохнуть или... — Люси, — он накрыл её руку своей. — Я с тобой. Куда угодно и когда угодно. Ты ещё не поняла? Она улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Спасибо. Тогда... когда выезжаем? — Через час. Собери вещи — может, останемся там на ночь. Дом большой, наверняка есть где переночевать. — Ты думаешь? — Если не захочешь возвращаться поздно ночью, лучше остаться. Я соберу продукты туда, если что. Люси смотрела на него и поражалась, как он всё продумывает. Всегда на шаг впереди, всегда готов подстраховать. — Ты невероятный, — сказала она тихо. — Я практичный, — усмехнулся он. — Ешь давай. Через час они уже сидели в машине. Люси устроилась на пассажирском сиденье, укутавшись в плед — Лексус настоял, сказал, что в дороге может быть холодно. За окном проплывали многоэтажки, сменяясь частными домами, потом поля и перелески. — Расскажи ещё, — попросила она. — О моём детстве. Что я рассказывала? Лексус помолчал, вспоминая. — Ты говорила, что у вас был большой сад. Там росли яблони, груши, вишни. Ты лазила по деревьям, пока мама не ругалась. А отец однажды построил тебе домик на дереве — настоящий, с окнами и лестницей. Ты там пряталась, когда хотела побыть одна. Люси закрыла глаза, пытаясь представить. Картинка не складывалась, но где-то глубоко шевельнулось смутное чувство — будто она знает этот запах, яблок и мокрой листвы. — А ещё ты любила кататься на велосипеде по аллее перед домом. Там была длинная липовая аллея, и ты гоняла так, что мама боялась за тебя. Отец купил тебе первый велосипед, когда тебе исполнилось шесть. — Откуда ты всё это знаешь? — удивилась Люси. — Я так много рассказывала? — Ты любила рассказывать, — улыбнулся он. — Особенно вечерами, когда мы лежали в постели. Ты говорила, говорила, а я слушал. Мне нравилось узнавать тебя. Она посмотрела на его профиль — жёсткую линию челюсти, сосредоточенный взгляд на дороге. Таким она его знала сейчас. Но тот, прежний Лексус, слушал её часами, впитывая каждое слово о её прошлом. Как же сильно он её любил. — А ты? — спросила она. — Ты рассказывал о себе? — Не очень, — признался он. — А сейчас? — Ты сказала, что хочешь знать меня. Я стараюсь. Она протянула руку и коснулась его плеча. — Спасибо. Правда. Он мельком глянул на неё и снова вернулся к дороге. — Не за что. Машина свернула с трассы на узкую асфальтированную дорогу, обсаженную старыми дубами. Люси вгляделась вперёд — и вдруг сердце забилось чаще. Она узнала эти деревья. — Я знаю это место, — прошептала она. — Что ты чувствуешь? — Не знаю... Как будто я здесь была. Много раз. Дубы расступились, и показался дом. Огромный, каменный, с колоннами и высокими окнами, с башенками и широким крыльцом. Он стоял посреди запущенного парка, окружённый золотыми и багряными деревьями, и в утреннем свете казался почти сказочным. — О боже, — выдохнула Люси. — Я здесь жила? — Здесь, — Лексус остановил машину у кованых ворот. Он тоже смотрел на дом с интересом. — Красиво. Ты не показывала мне его. Говорила, что не хочешь возвращаться. Я сам ни разу тут не был. Они вышли. Люси подошла к воротам — высоким, ажурным, с вензелями в виде буквы "Х" — Хартфилия. Они были заперты. Обойдя немного ограждение нашли небольшие воротчики, наверное, на задний двор. Они прошли по длинной аллее к дому. Люси шла медленно, разглядывая запущенный сад — заросшие дорожки, старый фонтан с позеленевшей от времени чашей, скамейки, на которых давно никто не сидел. Всё здесь дышало забвением, но в этом была своя грустная красота. Дверь дома оказалась не заперта. Люси толкнула тяжёлую створку и вошла внутрь. В прихожей пахло пылью и сыростью, но сквозь этот запах пробивалось что-то ещё — старый воск, которым натирали паркет. Высокий потолок с лепниной, широкая лестница на второй этаж, старинные часы в углу — они стояли, время остановилось. Люси прошла в гостиную — огромную комнату с камином, в котором, видимо, когда-то горел огонь. Мебель, накрытая белыми чехлами, выстроилась вдоль стен. На каминной полке — фотографии в рамках. Она подошла ближе. На одной из них была молодая женщина с длинными светлыми волосами, сидящая за роялем. Лейла. Её мать. — Мама, — прошептала она, и голос дрогнул. Рядом стояла другая фотография — Джуд, молодой, обнимающий жену за плечи. Он смотрел в объектив серьёзно, но в уголках глаз пряталась улыбка. — Папа, — выдохнула Люси. Она обвела взглядом комнату. На стенах висели портреты — видимо, предки Хартфилиев, суровые лица в тяжёлых рамах. Атмосфера былого величия, угасшего вместе с хозяевами. — Где кладбище? — спросила она, обернувшись к Лексусу. Он стоял у входа, не мешая ей осматриваться. — За домом, в глубине парка. Я видел, когда мы подъезжали. Хочешь, провожу? — Нет, я сама. Подожди здесь. Она вышла через заднюю дверь и пошла по тропинке, ведущей вглубь парка. Листья шуршали под ногами, пахло прелой листвой и сырой землёй. Через несколько минут она увидела ограду — небольшое семейное кладбище, ухоженное, с несколькими надгробиями. Два из них были свежими, из чёрного мрамора. Люси подошла и опустилась на колени перед могилами. Джуд Хартфилий. Лейла Хартфилия. Рядом с ними лежали засохшие цветы — кто-то приносил их давно, может быть, год назад. Наверное, она сама. — Мама, папа, — начала она, и голос сорвался. Она помолчала, собираясь с духом. — Это я. Люси. Ваша дочь. Я не помню вас. Совсем. Авария... я попала в аварию и забыла всё. Свою жизнь, вас, этот дом. Я даже не знаю, любили ли вы меня. Но Лексус говорит, что да. Особенно ты, мама. Слёзы потекли по щекам. Люси не вытирала их. — Я хочу вспомнить. Очень хочу. Мне страшно, что я никогда не узнаю, какими вы были. Что вы говорили, как смеялись, о чём мечтали. Но я здесь. Я пришла. Простите, что не приходила раньше. Я не знала... я не могла. Она говорила и говорила, рассказывала им о своей жизни — той, что помнила, и той, что не помнила. О Лексусе, о друзьях, о больнице, о пустоте внутри. О том, как страшно не знать себя. О том, как она учится жить заново. — Я постараюсь вспомнить, — закончила она. — Обещаю. И буду приходить. Если вы не против. Она положила на могилы цветы, которые захватила с собой — белые лилии, мамины любимые, как сказал Лексус. И долго сидела, глядя на надгробия, пока солнце не начало клониться к закату. — Люси, — раздался голос сзади. Она обернулась — Лексус стоял у входа на кладбище, не решаясь заходить. — Темнеет. Нам пора решать: едем обратно или остаёмся? Она посмотрела на дом, на могилы, на заходящее солнце, золотящее верхушки деревьев. — Останемся. — Принято, — он развернулся и пошёл к дому. — Я осмотрюсь, найду, где можно переночевать. Через десять минут будь в доме — на улице холодно. Люси улыбнулась — этот командный тон был таким родным, таким лексусовским. Она ещё немного постояла у могил, потом пошла к дому. Они вернулись в дом. Люси поднялась на второй этаж, открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в комнате, которая, видимо, была её детской. Она поняла это сразу — по куклам на полках, по книжкам с потрёпанными корешками, по розовым обоям с цветочками. Всё сохранилось, будто время остановилось двадцать лет назад. — На втором этаже спальня, твоя, судя по куклам, — сообщил он, не оборачиваясь. — Я постелил. Вода в ванной есть, но холодная. Утром разберёмся. — Ты всё успел? — Я быстро, — он усмехнулся. — Садись есть. Ужинали бутербродами и чаем. Люси сидела за огромным дубовым столом, чувствуя себя маленькой в этом огромном доме. — У тебя целое имение, — заметил Лексус, оглядывая кухню. — Миллионов пять потянет. — Я миллионерша? — Ты всегда была миллионершей. Просто не помнила. — А ты... поэтому со мной? Лексус посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — не зло, а скорее снисходительно. — Люси, я сам зарабатываю прилично. Компания, в которой я работаю — одна из крупнейших в стране. Ты же видишь как я живу. Я с тобой, потому что ты — это ты. Даже без памяти. Даже без денег. Запомни это раз и навсегда. — Запомнила, — тихо сказала она. — То-то же. У Люси защипало глаза. Она отвернулась, делая вид, что поправляет чашку. — Ладно, — сказала она тихо. — Тогда я, наверное, оставлю тебя при себе. Для разнообразия. — Очень щедро с твоей стороны, — усмехнулся он. Они сидели в тишине, и это была хорошая тишина. За окном темнело, ветер шумел в кронах старых деревьев. Где-то ухнула сова. — Лексус, — позвала Люси. — М? — Как думаешь, они видят? Родители? Оттуда? Он помолчал, потом ответил: — Не знаю. Я не верю в загробную жизнь. Но если кто и заслуживает видеть, как ты счастлива, так это они. — Я не счастлива, — тихо сказала Люси. — Я потеряна. Я ничего не помню. Но рядом с тобой... мне спокойно. Это почти счастье. Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Этого достаточно. Они долго сидели так, держась за руки, глядя на огонь в плите. Потом Лексус встал. — Иди отдыхай. Завтра обратная дорога. — А ты где ляжешь? — На диване в гостиной. Он там огромный, помещусь. Люси кивнула и пошла наверх. В детской было прохладно, но под толстым пуховым одеялом оказалось тепло. Она долго лежала, глядя в потолок с лепниной, и думала о родителях, о доме, о Лексусе, о друзьях. А потом уснула — крепко и без снов, впервые за долгое время. Утром Люси проснулась от птичьего щебета. Солнце пробивалось сквозь кружевные занавески, рисуя на полу причудливые узоры. Она лежала, прислушиваясь к себе, и вдруг поняла — ей хорошо. Спокойно. Как будто этот дом принял её. Она встала, умылась ледяной водой в ванной, оделась и спустилась вниз. Лексус уже не спал — сидел на кухне с чашкой кофе, глядя в окно на сад. — Доброе, — сказала она, входя. — Ты рано. — Привычка, — он поднялся, налил ей чаю из заваренного чайника. — Хочешь есть? Я нашёл в кладовке банку варенья, яблочное, похоже, домашнее. — Давай. Они позавтракали вареньем с хлебом, который Лексус захватил с собой. Потом Люси сказала: — Я хочу ещё раз на кладбище сходить. Попрощаться. — Конечно, — он кивнул. — Я подожду в машине. Не торопись. Она сходила на кладбище, постояла у могил. Утреннее солнце золотило надгробия, и казалось, что родители улыбаются ей. — Я вернусь, — пообещала она. — Обещаю. И привезу Лексуса, познакомлю. Он вам понравится. Он хороший. Потом глубоко вздохнула, повернулась и пошла к машине. Обратная дорога началась в тишине. Люси смотрела в окно на проплывающие поля, перелески, редкие деревеньки. Мысли текли медленно, как осенний туман. И вдруг — резко, как удар током — перед глазами вспыхнула картина. Отец. Джуд. Сидит в своём кабинете за огромным дубовым столом. На стене — дипломы и сертификаты, на полках — папки с документами. А она, совсем молоденькая, лет семнадцати, стоит перед ним, сжав кулаки. — Люси, это нужно сделать. Брак по расчёту, всего на год. После этого ты получишь свою долю и будешь свободна. Голос отца — холодный, деловой, но в нём чувствуется напряжение. Он не смотрит на неё, перебирает бумаги. — Папа, я не хочу! — её собственный голос, звонкий, дрожащий от гнева. — Я не какой-то товар, чтобы меня продавать! — Это не продажа, это выгодная сделка. Семья Бендеров — отличная партия. Ты будешь обеспечена на всю жизнь. — Мне не нужно твоё обеспечение! — она почти кричит. — Я уеду! Я поступлю в университет в Фиоре и уеду! — Ты никуда не уедешь. Я запрещаю. Отец поднимает глаза, и в них — сталь. Он привык, что его слушаются. Он не понимает, что с ней можно говорить по-другому. — Ты не можешь мне запретить. — Люси делает шаг вперёд. — Мне будет восемнадцать, я буду совершеннолетняя. И я уеду. Хочешь ты этого или нет. — И на что ты будешь жить? — усмехается он. — Ты ничего не умеешь, кроме как книжки читать. — Научусь. — Она разворачивается и идёт к двери. — Прощай, папа. — Люси! — оклик вдогонку. Она останавливается, не оборачиваясь. — Если уйдёшь — не возвращайся. — Не вернусь! Она выходит и хлопает дверью. Люси зажмурилась, схватившись за голову. Сердце колотилось где-то в горле. — Люси? — встревожился Лексус, бросая быстрый взгляд в её сторону. — Что с тобой? — Я... я вспомнила, — выдохнула она. — Отца. Ту ссору. Он хотел выдать меня замуж. Фиктивный брак, по расчёту. А я сбежала. Она говорила, и картинки всплывали одна за другой, как кадры из фильма. Вот она ночью собирает вещи — самое необходимое, документы, немного денег. Вот садится в такси и едет на вокзал. Вот покупает билет до Фиора, дрожащими руками. Вот сидит в поезде, глядя в окно, и чувствует, как с каждой минутой становится легче. — Я уехала ночью, — продолжала она. — Никому не сказала. Просто взяла и уехала. Он звонил, кричал, а я сбрасывала вызовы. А потом перестал. Пять лет мы не общались. Пять лет, Лексус. — Я знаю, — тихо сказал он. — Ты рассказывала. — А потом... — она замолчала, пытаясь удержать ускользающую картинку. — Потом пришло письмо. Через два месяца после того, как он умер. Воспоминание было ярким, почти болезненным. Она сидит на кровати в своей маленькой комнатке, в руках — плотный конверт. Дрожащими пальцами вскрывает, достаёт лист бумаги, исписанный знакомым резким почерком. «Дорогая Люси, Я долго думал, писать или нет. Гордость не позволяла. Но потом я понял, что гордость — плохой советчик. Я был дураком. Хуже — я был тираном. После смерти мамы я закрылся ото всех, и от тебя в первую очередь. Вместо того чтобы поддержать, я пытался командовать. Вместо того чтобы любить, я требовал. Ты уехала, и я остался один в этом пустом доме. И только тогда понял, как сильно мне тебя не хватает. Я горжусь тобой. Прости меня, если сможешь. Я люблю тебя, дочка. Всегда любил. Твой отец». Люси почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не заметила, когда начала плакать. — Я плакала тогда, — прошептала она. — Долго плакала. А потом написала ответ. — Ты мне рассказывала, — тихо сказал Лексус. — Это письмо у тебя хранится где-то. В коробке с памятными вещами. Ты показывала мне его однажды. Сказала, что это самое дорогое, что у тебя есть. Люси смотрела на него, и слёзы текли не переставая. — Я помню его лицо, — сказала она. — Помню, как он пах — табаком и одеколоном. Помню, как он гладил меня по голове, когда я была маленькой. И как мы перестали разговаривать после смерти мамы. И как я винила себя, что не успела помириться. Она замолчала, пытаясь справиться с эмоциями. В груди разрывалось от боли и облегчения одновременно. Воспоминания возвращались — не все, но самые важные. — Лексус, останови машину, — попросила она. — Пожалуйста. Мне нужно выйти. Он съехал на обочину и заглушил мотор. Люси вышла, глубоко вдыхая осенний воздух. Пахло прелыми листьями и дымом — где-то жгли костры. Руки дрожали, колени подкашивались. Она отошла от машины, обхватила себя руками. Лексус вышел следом, встал рядом, прислонившись к капоту. Молчал, не мешал. Через несколько Люси вернулась к машине, подошла к нему. Она устроилась на водительском сиденье, ноги оставила снаружи, на земле. Перед ней было лобовое стекло, а за ним — пустая дорога, уходящая вдаль, и закатное солнце, которое как раз садилось прямо по курсу. Золотые лучи били в глаза, заливая всё вокруг тёплым светом. Люси смотрела на дорогу, и вдруг картинка перед глазами изменилась. Это случилось мгновенно — без предупреждения, без перехода. Она не сидела в машине Лексуса. Она была в своей "Старушке". Руль в руках, педали под ногами. Солнце слепит глаза так же, как сейчас. Она щурится, одной рукой пытается опустить солнцезащитный козырёк. Радио играет тихую мелодию, она подпевает, качая головой в такт. И вдруг — резкий, металлический скрежет из-под капота. Люси вздрагивает, вглядывается в приборную панель — все лампочки горят нормально. Но звук усиливается, переходя в громкий стук. Машина дёргается, будто кто-то резко потянул её назад. Она жмёт на тормоз — педаль проваливается в пустоту. Сердце пропускает удар. Она жмёт снова, сильнее — нога уходит в пол, машина не реагирует. Руль становится тяжёлым, неподъёмным, будто его заклинило. — Нет, нет, нет! — кричит она, пытаясь повернуть. Дорога впереди резко уходит вправо. Она изо всех сил тянет руль, но он поддаётся только чуть-чуть. Машина не вписывается в поворот, летит прямо, срезая угол, и вдруг передние колёса ударяются о край кювета. Подброс. Её вдавливает в сиденье, потом швыряет вперёд. Машина накреняется и начинает переворачиваться. Первый кувырок — оглушительный треск, крыша вминается, стекло водительской двери разлетается вдребезги, осколки сыплются на неё, режут лицо. Второй кувырок — головой о боковую стойку, резкая боль в виске. Третий — лобовое стекло трескается, в салон врываются пыль и трава. Мир кружится в диком хороводе — небо, земля, небо, земля. Она видит только мелькающие пятна света и тьмы. Руки соскальзывают с руля. Тёплая струйка крови течёт по лицу. Глухой удар — машина останавливается, лёжа на боку в кювете. Тишина. И темнота. — Нет! — Люси закричала и вцепилась в руль машины Лексуса так сильно, что костяшки побелели. Она дышала часто-часто, с хрипами, ловя ртом воздух. Перед глазами всё ещё мелькали обрывки той страшной минуты. Она чувствовала запах бензина и крови, чувствовала, как ремень впивается в грудь, как тело бьётся о стойку. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. — Люси! — Лексус рванул дверцу, присел перед ней на корточки, схватил за плечи. — Люси, посмотри на меня! Ты здесь, ты в моей машине, всё хорошо! Слышишь? Всё хорошо! Она смотрела на него, не видя. Потом моргнула, и реальность вернулась. Его лицо — встревоженное. Его руки, сжимающие её плечи. Запах его одеколона, перебивающий ужас воспоминаний. — Я... я вспомнила, — прошептала она, и голос дрожал так сильно, что слова рассыпались. — Я вспомнила аварию. Как это было. Машина перестала слушаться... тормоза отказали, руль заклинило... я летела в кювет и переворачивалась... Лексус, это было так страшно... Она заплакала — навзрыд, как ребёнок, трясясь всем телом. Слёзы текли ручьём, дыхание сбивалось, и она не могла остановиться. Лексус притянул её к себе, обнял крепко, прижимая к груди. — Тише, тише, — шептал он, гладя по спине большими, тёплыми ладонями. — Я здесь. Ты жива. Ты здесь, со мной. Всё позади. Дыши, Люси, дыши. Она уткнулась лицом ему в плечо, впиваясь пальцами в его куртку, и плакала, не в силах остановиться. А он держал её и ждал, пока буря утихнет сама. Его рука гладила её по голове, по спине, по плечам — успокаивающе, ритмично. — Я была так близко к смерти, — всхлипывала она. — Ещё секунда — и всё. Я могла не очнуться. Могла умереть там, в той машине. — Но ты очнулась, — твёрдо сказал он. — Ты жива. Ты здесь. И я не позволю тебе умереть. Прошло много времени, прежде чем она затихла. Слёзы кончились, осталась только опустошённость и странное спокойствие. Лексус помог ей пересесть обратно на пассажирское сиденье, пристегнул ремнём, поправил плед. — Поехали домой, — сказал он тихо. Всю обратную дорогу Люси молчала. Смотрела в окно, но ничего не видела — перед глазами всё ещё стояла та картина: летящая в кювет машина, перевороты, темнота. Иногда её начинало трясти, и тогда Лексус протягивал руку и сжимал её ладонь. Она держалась за него, как за спасательный круг. Где-то на полпути её сморило. Усталость, эмоциональное истощение, потрясение — всё смешалось, и Люси провалилась в сон, даже не заметив, как голова упала на плечо Лексусу. Он поправил её поудобнее, придерживая одной рукой, и продолжал вести машину, то и дело поглядывая на неё. Дома он разбудил её осторожно — погладил по щеке, позвал по имени. Люси открыла глаза, не понимая, где находится, но увидев его лицо, успокоилась. — Приехали, — сказал он. — Идём? Она кивнула и, пошатываясь, вышла из машины. В квартире было тепло, пахло домом — его одеколоном, её цветами, чем-то уютным и безопасным. Люси прошла на кухню и села за стол, уставившись в одну точку. Лексус поставил чайник, заварил ей ромашковый чай — успокаивающий, как учила Полюшка — и поставил чашку перед ней. Сам сел напротив и молчал, не мешая, не требуя разговора. Люси пила чай, не чувствуя вкуса. Молчала долго, очень долго. Потом подняла глаза. — Я пойду в душ, — сказала она. — Иди. Она ушла в ванную и стояла под горячей водой, пока кожа не покраснела. Вода смывала слёзы, но не страх. Перед глазами всё ещё мелькали обрывки воспоминаний. Она видела снова и снова, как в замедлённой съёмке. Слышала скрежет металла, звон стекла, свой собственный крик. Выключив воду, Люси долго стояла, закутавшись в махровый халат, глядя на себя в запотевшее зеркало. Лицо было бледным, глаза красными, но в них появилось что-то новое — знание. Она знала теперь, как это было. И это знание, каким бы страшным оно ни было, делало её целостнее. Она оделась в мягкую пижаму. И вышла. Лексус сидел в гостиной, в темноте, глядя в окно на ночной город. Услышав шаги, обернулся. — Лекарство выпить не забудь, — напомнил он. Люси послушно прошла на кухню, выпила таблетки, которые прописала Полюшка — витамины и лёгкие успокоительные, — и вернулась в гостиную. Остановилась в дверях спальни. — Лексус, — позвала она тихо. Он подошёл. — Посиди со мной. Пока я не усну. Пожалуйста. Он кивнул и вошёл за ней в спальню. Люси легла в кровать, укрылась пуховым одеялом и посмотрела на него. Он стоял у кровати, не зная, что делать — огромный, сильный, и такой растерянный сейчас. — Сядь здесь, — она похлопала по полу рядом с кроватью. Лексус опустился на пол, прислонившись спиной к тумбочке. Он был так близко, что она могла дотронуться до него рукой. В слабом свете ночника его лицо казалось мягче, моложе, и морщинка между бровей разгладилась. Люси протянула руку, нашла его ладонь и притянула к себе. Положила её под щёку, закрыла глаза. Его рука была тёплой, большой и надёжной. Пахла деревом и мылом — тем самым ароматом, который стал для неё синонимом безопасности. Люси вздохнула и почувствовала, как напряжение уходит, растворяется в этом тепле. — Спасибо, — прошептала она. — Спи, — ответил он тихо. — Я здесь. Она лежала, чувствуя его руку под щекой, его дыхание рядом, его присутствие. Страх отступал, уступая место спокойствию. Воспоминания всё ещё были там, в глубине, но теперь они были не одни. Рядом был он. — Лексус, — позвала она сквозь дрёму. — М? — Ты правда никуда не уйдёшь? — Правда. — Хорошо, — выдохнула она и провалилась в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. Лексус сидел на полу, глядя на неё. На её расслабленное лицо, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на руку, которая сжимала его ладонь даже во сне. Дыхание её было ровным, глубоким — она наконец-то успокоилась. Он не шевелился. Боялся разбудить, боялся нарушить этот хрупкий покой. Смотрел, как лунный свет падает на её лицо, и думал о том, как сильно он её любит. Как сильно боялся потерять. И как благодарен судьбе за каждый миг, что она рядом.