Глава 5: "Она не должна быть одна"

Вторая встреча была хуже первой, и не потому, что она была страшнее или внезапней, а потому, что на смену первоначальному шоку, ощущению сюрреалистичного кошмара, пришло холодное, тяжёлое, неоспоримое понимание. Драко не спал, он сидел у окна в гостиной Слизерина, в полной, давящей тишине, нарушаемой лишь треском догорающих в камине поленьев и собственным неровным дыханием. Он не просто ждал; он подчинился некоему внутреннему императиву, смиренной готовности принять то, что его сознание всё ещё отчаянно отвергало. Он сидел как приговорённый, вглядывающийся в непроглядную тьму за стеклом, и эта тьма вглядывалась в ответ. Пепел с сигареты осыпался на полированное чёрное дерево подоконника, оставляя серые, безжизненные пятна — отметины времени, проведённого в этом тщетном, парализующем ожидании. Озеро было абсолютно неподвижным, чёрным зеркалом, отражавшим лишь его собственное искажённое отражение и звёзды, которые оно, казалось, не отражало, а поглощало, втягивало в свою бездонную гладь. Но теперь он знал: это не вода, не ландшафт, не часть пейзажа. Это была сущность. Ловушка. Живой, дышащий организм, вынесший свой приговор, и он, Драко Малфой, против всей логики и воли, оказался причастен к этой тайне. Он перебирал в пальцах ту самую ракушку — маленький, высохший, посеревший осколок другого мира, доказательство его не-безумия. Она стала талисманом, якорем, единственной материальной точкой опоры в реальности, которая трещала по швам. Он положил её в карман, прижал к телу, и она жгла его, как уголь. — Ты всё же рехнулся, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал хрипло и неуверенно в гробовой тишине комнаты. — Ты сидишь и разговариваешь с собой, как последний псих, ты цепляешься за ракушки, как сумасшедший клинок за соломинку». Но самоирония не спасала, она лишь отскакивала от стены леденящего ужаса, который сидел глубоко внутри, в том месте, где когда-то жили надменность и уверенность. И тогда он увидел. Не резко, не внезапно. Она возникла из мрака постепенно, будто вода сама рождала её из своих глубин, медленно поднимая к поверхности, к нему. Те самые каштановые волосы, когда-то пушистые и упрямые, теперь струились вокруг её лица тёмными водорослями, живыми и подвижными. Те самые глаза — огромные, всевидящие, с той самой искоркой острого ума, которую он помнил, но теперь в них плавала тень глубины, неизмеримой и пугающей. Чешуйки на висках и скулах переливались тусклым серебром, как инкрустация на древнем саркофаге, а жабры на шее ритмично вздымались и опадали, и это дыхание было самым жутким — признаком жизни, которая была уже не жизнью. Она приложила ладонь к стеклу, и её тонкие, почти прозрачные пальцы с длинными бледными ногтями упёрлись в преграду, которая вдруг показалась ему ничтожной и хрупкой. На этот раз он не отпрянул. Оцепенение сменилось странной, леденящей ясностью. Он просто смотрел, и чувствовал, как что-то внутри него раскалывается пополам — та стена высокомерия, страха и предубеждений, что он годами выстраивал между собой и этим существом. Страх был, да, но не панический, а тяжёлый, как свинец — страх перед знанием, перед невозможностью отступить, перед грузом того, что теперь на него возложено. И сквозь этот страх пробивалось что-то иное — щемящее, острое, почти болезненное признание. Это была она. Не призрак, не иллюзия. Она. — Грейнджер, — его шёпот был беззвучным, всего лишь движением губ, заворожённым выдохом. — Ты… это ты? Она не ответила. Только смотрела. И в её взгляде была не просто мольба — там была вся её невысказанная история, вся боль превращения, тоска по миру, который она потеряла, и тихий, отчаянный вопрос, обращённый к нему, к тому, кого она меньше всего должна была бы видеть своим спасителем. Он медленно, почти против воли, поднял руку и приложил свою ладонь к холодному стеклу, точно напротив её. На мгновение ему померещилось, что сквозь барьер просачивается слабое тепло — эхо жизни, память о человечности. Но это было невозможно. Вода за стеклом была ледяной, а её кожа, он знал, должна быть такой же холодной. — Что ты хочешь? — спросил он, и голос его звучал чужим, сдавленным. — Что ты здесь делаешь? Что я должен сделать? Она покачала головой, и её губы снова зашевелились, беззвучно формируя слова, которые он отчаянно пытался прочесть, понять, впитать в себя. *Увидь. Увидь меня.* Не как монстра, не как ошибку, не как трофей озера. Увидь ту, что осталась под этой оболочкой. Увидь и признай. И тогда раздался звук. Тихий, хриплый, рваный — точно пузыри воздуха, с трудом прорывающиеся сквозь толщу воды и искажающие голос до неузнаваемости. Но это был голос. — У…видь… Драко отпрянул так резко, что спина его ударилась о спинку кресла. Сердце забилось где-то в горле, бешено, болезненно, готовое вырваться наружу. Он вцепился пальцами в подоконник, в глазах потемнело. Это было невыносимо. Голос из прошлого, голос, который он слышал тысячу раз — на уроках, в спорах, в ярости, — теперь прорвался сквозь воду и тьму, чтобы обратиться к нему. — Чёрт возьми… — он выдохнул, и это было похоже на стон. — Ты… говоришь? Ты можешь говорить? Но она уже уплывала. Медленно, без усилий, отдаваясь на волю течения, которое уносило её обратно в тёмные объятия глубины. Она исчезла, растворилась в черноте, оставив после себя лишь рябь на стекле и гнетущую тишину. Он остался один — с тлеющей на полу сигаретой, с ракушкой, впивающейся в ладонь в кармане, и с эхом того хриплого, разорванного шёпота, который теперь навсегда будет звучать в его голове. Утром он выглядел как мертвец, вытащенный на берег после долгого крушения. Кожа приобрела сероватый, восковой оттенок, под глазами залегли тени. Он даже не пытался притворяться, не снял мантию, не ложился в кровать — она казалась ему теперь слишком мягкой, слишком обыденной для того, что происходило в его жизни. Он сидел за своим столом, сжимая в неподвижных, побелевших пальцах перо, и водил им по страницам дневника, выводя чёткие, почти механические строки, будто пытаясь закрепить реальность на бумаге, пока она окончательно не ускользнула от него.

POV: дневник Драко

Она не умерла, но и не жива. Что она теперь? Не человек — её тело принадлежит озеру, оно дышит водой, а не воздухом. Не призрак — она плоть, пусть и изменённая, я видел чешую на её коже, чувствовал… или мне показалось, что чувствовал… холод её прикосновения сквозь стекло. Не русалка — в её глазах осталась её душа, её ум, её боль, та самая, что горела в Грейнджер. Что-то среднее. Нечто, застрявшее между мирами, между жизнью и смертью, между памятью и забвением. Она пришла снова. Я закрыл шторы, я поставил всё, что знал — защитные чары, маскирующие иллюзии, всё, чему меня учили, чтобы скрывать и обманывать. Ничего не помогло. Она прошла сквозь всё, как будто этих барьеров не существовало вовсе. Как будто её существование здесь, по эту сторону стекла, подчиняется другим, более древним законам. И вчера ночью… она заговорила. Одно слово. Всего одно. «Увидь». Я не знаю, что это значит — увидь её? Увидь правду? Увидь себя? Увидь то, во что мы все превратились? Я не знаю, смогу ли я вернуть её. Знаю ли я вообще, как это сделать? Стоит ли это делать? Но я знаю одно с абсолютной, холодной ясностью: если я не попробую, если я отступлю сейчас, закрыв глаза и сделав вид, что это всего лишь галлюцинация уставшего мозга, — я стану таким же мёртвым, как она. Я буду дышать, ходить, говорить, но внутри будет лишь пустота и тихий, непрекращающийся шёпот озера. И это будет куда страшнее любой встречи с ней.

***

В полдень он нашёл Забини и Нотта в библиотеке, в их привычном тихом углу, заваленном книгами по древней магии, которые пахли пылью и забытыми заклинаниями. Забини с изящным, показным безразличием что-то выводил на пергаменте пером с чёрным опереньем, а Нотт сидел неподвижно, уткнувшись в толстый фолиант; он не просто читал — он впитывал строки, не моргая, словно его сознание давно покинуло тело и переселилось в мир чернильных символов, оставив после себя лишь холодную, отчуждённую оболочку. Драко приблизился, и его тень упала на стол. — Мне нужно с вами поговорить, — голос его звучал хрипло, будто пропущенный через гравий и бессонные ночи. Забини медленно поднял взгляд, оценивающе скользнув по Драко с ног до головы, и поднял одну бровь. — О чём, собственно? О твоём новом увлечении созерцанием озера вместо сна? Или, может, о вчерашнем перформансе, где ты сидел у окна, как призрак с дурными привычками, и курил так усердно, что теперь в гостиной пахнет пожаром в поместье провинциального маггла? Я, кстати, уже мысленно выставил счёт за ковёр, — он отложил перо, сложив руки на столе с театральным ожиданием. — О ней, — прошипел Драко, игнорируя сарказм. — О Грейнджер. Забини громко, почти по-актёрски вздохнул, закатив глаза к потолку, где висели люстры в виде спящих сов. — А, это. Ты всё ещё зациклен на сне? Драко, дорогой мой, мы все видим кошмары. Война закончилась, но её отголоски прекрасно устроились в наших головах, как незваные гости. Это нормально. Даже модно, если подумать, — Блейз сделал паузу, — Но обычно люди ограничиваются криками по ночам или чрезмерным употреблением огненного виски, а не строят из этого целый мистический культ. — Это не сон, — Драко сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по его спине, — Она приходит. Каждую ночь. К моему окну. Она… она стучит. Нотт, до этого момента остававшийся недвижимым, медленно, почти механически отложил книгу. Его движения были точными, лишёнными лишних жестов, будто он экономил энергию даже на этом. Он поднял на Драко взгляд — тусклый, загадочный, но теперь в его глубине загорелась острая, почти хищная искра интереса. — Что именно она делает? — спросил он тихо, и его голос прозвучал как скрип заржавевшей двери в полной тишине. — Смотрит. Молчит. Но вчера… она сказала «увидь». Забини фыркнул, откинувшись на спинку стула с видом человека, который терпеливо выслушивает бред сумасшедшего ради собственного развлечения. — А, ну конечно! Призрак Грейнджер, вечно занятой и даже после смерти стремящейся всех учить, теперь плавает по ночам, чтобы наносить визиты именно тебе. Как мило. Может, она ещё и домашнее задание тебе приносит? Или, может, оставила тебе список рекомендованной литературы по загробному этикету? — он язвительно улыбнулся, — Малфой, может, тебе просто стоит перестать пить на ночь? Или, на крайний случай, найти себе хобби. Вышивание, например. Менее разрушительно для интерьера. — Я не шучу, — голос Драко сорвался на низкий, почти животный рык, — У меня есть доказательство, — он сунул руку в карман и вытащил ракушку, мокрую, холодную, с перламутровым отблеском внутри, — Это было на подоконнике. После того, как она ушла. Забини взял ракушку кончиками пальцев, будто это была не вещь, а нечто потенциально заразное, повертел её с преувеличенной учёностью. — О, боже, ракушка. Как неожиданно. Такие валяются по всему озеру — и, замечу, на берегу тоже. Их даже первокурсники собирают для уроков травологии, — он швырнул её обратно на стол, — Ты уверен, что это не ты сам принёс её с ночной прогулки? Может, ты лунатик, Малфой? Ходишь, раздаёшь ракушки, а потом удивляешься, откуда они берутся. — Я не сплю, — прошептал Драко, и в его глазах вспыхнуло отчаяние, смешанное с яростью, — Я сижу. Я жду. И она приходит. Теодор внезапно поднялся. Его тень, худая и вытянутая, упала на полки с книгами. — Покажи, — сказал он коротко, без эмоций. — Что? — Драко оторопело уставился на него. — Покажи, где ты её видишь, — повторил Нотт, и в его голосе не было ни дружелюбия, ни насмешки — лишь холодное, безразличное любопытство учёного, наблюдающего за редким видом насекомого. — Ты… веришь мне? — Драко не мог скрыть изумления. — Нет, — Нотт ответил без колебаний, его лицо оставалось каменным. — Но я хочу увидеть, как ты окончательно сходишь с ума. Это куда интереснее, чем читать про древние проклятия, которые всё равно уже никому не нужны. Забини громко вздохнул, поднимаясь со стула с видом мученика, вынужденного участвовать в абсурдном спектакле. — Прекрасно. Просто великолепно. Теперь у нас есть клуб исследователей паранормальных явлений. Ладно, Малфой, покажи нам своё видение. Может, хоть посмеёмся. А если нет… что ж, надеюсь, призрак Грейнджер хорошо выглядит, — он язвительно ухмыльнулся, — Хотя сомневаюсь, что три года на дне озера пошли ей на пользу. Они ушли, оставив на столе забытые книги и ракушку, так и не заметив маленькую гриффиндорку с тёмными волосами, которая сидела в самом дальнем углу, за высокой стопкой фолиантов, затаив дыхание. Эмилия Блэквуд, первокурсница, которая боготворила Гермиону Грейнджер с первого дня, как прочла о ней в «Истории Хогвартса», сидела, не шелохнувшись, с широко раскрытыми глазами. Её сердце бешено колотилось. Неужели? Неужели Гермиона, та самая Гермиона, которой девочка так восхищалась, жива? Эмилия решила пока никому не рассказывать, но обязательно потом поговорить с Драко по поводу этого.

***

Ночь впустила в гостиную Слизерина густой, почти осязаемый мрак, нарушаемый лишь трепетным светом камина, отбрасывающим длинные, пляшущие тени на каменные стены. Воздух был плотным и тяжёлым, пропитанным запахом старого дерева, дыма и влажной шерсти мантий. Трое слизеринцев расположились в немом ожидании, каждый на своём посту, словно часовые, охраняющие невидимую границу между реальностью и безумием. Драко замер у самого стекла, вжавшись лбом в холодную поверхность, его взгляд, остекленевший от усталости, был прикован к неподвижной чёрной глади озера, сливавшейся с ночным небом в единую бездну. Его пальцы бессознательно сжимали и разжимались, будто пытаясь ухватить ускользающий призрак, а в висках отдавался назойливый, монотонный стук собственного сердца, отсчитывающего томительные секунды ожидания. Забини расположился в глубоком кресле у потухающего камина, откинув голову на спинку и закрыв глаза, но его расслабленная поза была обманчива — каждое его движение, каждый вздох выдавали напряжённое, выжидающее внимание. Он не насмехался более, его обычная саркастичная маска была отброшена, сменённая редкой, почти неестественной для него серьёзностью. Он понимал, что стал свидетелем чего-то выходящего далеко за рамки их обычных склок и тайн, чего-то такого, во что он не верил, но игнорировать что уже не мог. Его молчание было тяжёлым и вдумчивым, полным невысказанных вопросов и сомнений, которые он теперь предпочитал держать при себе, уважая состояние своего однокурсника. Нотт сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги, спиной к тёмному стеклу и лицом к Драко. Его худощавая фигура казалась особенно хрупкой в полумгле, а глаза, обычно потухшие и равнодушные, теперь горели пристальным, почти научным интересом. Он не сводил взгляда с Малфоя, изучая каждую черту его бледного, искажённого напряжением лица. Он не верил в призраков, но верил в факты, а факт заключался в том, что Драко, всегда такой холодный и расчётливый, был искренне убеждён в том, что видел. А это уже само по себе было явлением, заслуживающим самого пристального изучения. Его собственный ум, изголодавшийся по чему-то настоящему, по загадке, которая могла бы отвлечь от призраков прошлого, цеплялся за эту историю с жадностью. Минуты растягивались в часы. Тиканье напольных часов в углу комнаты звучало оглушительно громко, отмеряя томительное течение времени. Забини наконец нарушил тишину, его голос прозвучал приглушённо, без привычной насмешливой нотки, лишь с лёгкой усталой досадой. — Драко, — произнёс он, не открывая глаз. — Прошёл уже час. Может, хватит? Ты себя изматываешь. Но прежде чем Драко успел что-то ответить, с подоконника тихо, но чётко прозвучал голос Тео: «Подожди». Забини открыл глаза и посмотрел на него с недоумением. — Ты что, серьёзно? — спросил он. — Ты же сам не веришь во всю эту чушь. Нотт медленно покачал головой, его взгляд не отрывался от Драко. — Нет, не верю. Но он верит. А Драко не из тех, кто бредит или лжёт ради забавы. Если он говорит, что видел что-то — значит, было что-то. Пусть даже это лишь игра света или его собственный разум. Но это что-то для него реально. И этого уже достаточно. Драко не оборачивался, его плечи были напряжены. — Она должна прийти, — его шёпот был едва слышен, больше похож на выдох, обращённый к самому себе. — Она всегда приходит поздно. Но она приходит. Прошло ещё полчаса мучительного, почти невыносимого ожидания. Забини с тяжёлым вздохом поднялся с кресла, его тень гигантской и усталой колыхнулась на стене. — Всё, я ухожу. Это бессмысленно. Мы просто теряем время. И в этот момент Нотт резко выпрямился, его спина коснулась стекла. — Стой, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не привычная апатия, а острое, живое внимание. Он пристально вглядывался в темноту за окном, хотя там не было абсолютно ничего — ни движения, ни бликов, лишь непроглядная, мёртвая гладь, — Я не вижу… но я чувствую. Драко резко обернулся, его глаза расширились. — Что? Что ты чувствуешь? — Холод, — ответил Нотт, не моргая, — Резкий, точечный холод. Как будто кто-то… что-то смотрит прямо сюда. Сквозь стекло. Сквозь камень. Драко рванулся к окну, прижал ладонь к холодному стеклу, как будто пытаясь ощутить то, что чувствовал Нотт. — Она была здесь! — в его голосе звучала лихорадочная уверенность, смешанная с отчаянием. — Я знаю, что она была здесь! Она пришла, увидела вас… и ушла. Забини, уже стоявший у выхода, остановился и скептически поднял бровь. — Почему? Потому что мы не верим? Очень удобное объяснение. Но Нотт, не отрывая задумчивого взгляда от окна, медленно кивнул. — Именно так, — тихо произнёс он. — Она, или то, что он видит, является только ему. Она нуждается не в зрителях. Ей нужен… свидетель. Тот, кто не просто увидит, а узнает. И поверит. Только так. Он перевёл взгляд на Драко, и в его глазах читалось не суеверное потрясение, а холодный, аналитический интерес учёного, наткнувшегося на необъяснимый феномен. — Значит, ты — ключ, Малфой. Единственный канал, единственная связь. Если она реальна и если её можно вернуть — то только через тебя. В гостиной повисла тяжёлая, многозначительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Забини молча наблюдал за ними, его первоначальное недоверие начало давать трещины под напором странной убеждённости Нотта и лихорадочной веры Драко. Нотт спрыгнул с подоконника и сделал шаг вперёд. — Я помогу, — заявил он просто, его голос был твёрдым и лишённым сомнений. — Не потому что верю в озёрных духов. А потому что верю в тебя. И потому что это… интересно. По-настоящему интересно. Если есть хоть шанс, что там что-то есть — мы должны это выяснить. Систематически. Научно. Забини тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и с поражённым видом покачал головой. — Боже правый, вы оба сошли с ума. Ладно. — Он махнул рукой. — Я, конечно, всё ещё думаю, что это бред. Но если вы собираетесь рыться в запрещённых фолиантах и экспериментировать с тёмной магией, я лучше буду рядом. Хотя бы чтобы вы не устроили потоп и не утопили всё общежитие по идиотизму. Кто-то же должен быть голосом разума. Драко впервые за эту долгую ночь обернулся к ним полностью. Его лицо было бледным и измождённым, но в глазах, впервые за долгие месяцы, теплился не призрак, а крошечная, живая искра надежды. — Спасибо, — тихо сказал он, и в этом слове был целый мир облегчения. Он снова посмотрел на озеро, на тёмную воду, хранящую свою тайну. — Она вернётся. Я заставлю её вернуться. И где-то в глубине, в самой сердцевине чёрной бездны, на долю секунды мелькнул крошечный серебристый отсвет — быстрый, как мысль, и тут же исчезнувший. Возможно, это была всего лишь игра света, отражение далёкой звезды или случайная вспышка подводного жителя. Но когда Драко моргнул, там снова была лишь тьма. Лишь непроглядная глубина и бледный, расплывчатый отпечаток его собственной ладони на холодном стекле, как единственное доказательство того, что эта ночь была реальной.

***

»…Мы все вернулись, чтобы начать заново,

но некоторые из нас просто пытались не сгореть дотла…»

из дневника Теодора Нотта

На следующий день они собрались в библиотеке. Все трое. — Это всё, что у нас есть? — спросил Забини, указывая на ракушку. — Мокрая ракушка? — У меня есть ещё кое-что, — сказал Нотт. Он достал из сумки потрёпанный дневник. — Я начал вести его после её смерти. Записывал всё, что помнил. О ней. О том, как она исчезла. О том, что говорили русалки. О том, что я видел. — Ты следил? — удивился Драко. — Я не мог не следить, — сказал Нотт. — Я был там. На берегу. Я видел, как ты стоял в стороне. Как не мог отвести взгляд от озера. Я видел, как Крам кричал. Как Гарри рвался в воду. Я видел, как Дамблдор сказал: «Она погибла». — И что? — Я не поверил. Потому что вода… она не такая. Она не просто убивает. Она хранит. В ту ночь… я видел свет. Под водой. Белый, как луна. И он двигался. К ней. Драко почувствовал, как сердце сжалось. — Ты видел её? — Нет. Но я видел, что озеро её приняло. — Драко! Голос, звонкий и пронзительный, как удар стеклянного колокольчика, разрезал тяжёлую, наэлектризованную атмосферу их уединённого угла в библиотеке. Слизеринцы вздрогнули, как на неприятельской засаде. Нотт, движением, отточенным годами скрытности, мгновенно сунул потрёпанный дневник в складки своей мантии. Забини резко обернулся, его лицо исказила гримаса раздражения от внезапного вторжения. Только Драко не шелохнулся. Он медленно, с трудом, будто преодолевая гравитацию, поднял глаза от схем Нотта. К их столу, путаясь в слишком длинной для своего роста мантии, приближалась та самая первокурсница-гриффиндорка. Эмилия Блэквуд. Её каштановые кудри были стянуты в две непослушные косички, а глаза, невероятно огромные и светлые, смотрели на Драко с таким обожанием, будто он был не опальным отпрыском Дома Малфоев, а героем, сошедшим со страниц её любимой книги. Она, казалось, совершенно не замечала ни напряжённой атмосферы, ни убийственных взглядов Забини. — Ты её знаешь? — бросил Блейз, с нескрываемым раздражением окидывая девочку с ног до головы. — Ты вообще кто? Девочка выпрямилась во весь свой небольшой рост, её подбородок гордо вздёрнулся. — Эмилия Блэквуд, — представилась она с достоинством, которое казалось нелепым в её юном возрасте. Её взгляд всё ещё был прикован к Драко. — Первый курс, Гриффиндор. Нотт, не меняя своего меланхоличного выражения, тихо фыркнул, уткнувшись носом в книгу о водной мифологии. — Гриффиндор. Конечно. Само собой разумеется. — Вы говорили о Гермионе Грейнджер? — спросила Эмилия, наконец осознав, что говорит слишком громко для библиотеки, и понизив голос до conspiratorial шёпота. Её глаза загорелись ещё ярче. — Это правда, что она стала русалкой? Прямо как в сказке? Драко нахмурился, его бледные пальцы сжали край стола. — О какой сказке ты говоришь? — «Русалочка»! — выпалила Эмилия, не в силах сдержать восторг. — Ганса Христиана Андерсена! Её звали Ариэль, и она безумно полюбила принца, но не могла сказать ему об этом, потому что отдала свой голос за ноги. Она могла только смотреть на него своими большими глазами, полными любви и тоски. А потом… — девочка внезапно запнулась, увидев ледяное, скептическое выражение на лице Забини. Она сглотнула. — Она… пожертвовала собой. Ради него. В углу библиотеки повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тиканьем магических часов на дальней полке. Блейз медленно, с театральным изумлением, перевёл взгляд с девочки на Драко. — Маггловская сказка? — произнёс он с убийственной саркастичной интонацией. — Ты серьёзно, Малфой? Мы тут пытаемся разгадать древнюю магическую тайну, а она несёт нам бред из какой-то детской книжки? — А вы разве не знаете? — искренне удивилась Эмилия, не понимая причины его насмешек. — Она же не просто про русалок! Она про любовь! Про самопожертвование! Про то, как кто-то может навсегда отказаться от своего мира, своей семьи, своего голоса — всего! — ради того, чтобы быть рядом с тем, кого любит. Чтобы стать частью его мира, даже если это причиняет невыносимую боль. — Это прекрасная, но абсолютно бесполезная метафора, — отрезал Забини. — Мы не персонажи в твоей маггловской книжке, малышка. — А может, и не метафора, — неожиданно тихо вступил Нотт, не отрывая взгляда от Драко. Его глаза, обычно тусклые, сейчас были пристальными и аналитическими. — Ты не думал, Драко, что в её объяснении может быть доля правды? Драко не ответил. Он смотрел на Эмилию, на её сияющие, полные веры глаза. В них не было ни капли страха перед ним, ни тени насмешки. Только чистая, непоколебимая уверенность в том, что она права. — Ты действительно считаешь, что Грейнджер — это та самая русалочка? — наконец произнёс он, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. — Ну… — Эмилия смутилась, внезапно осознав, что говорит с самим Драко Малфоем о таких возвышенных вещах. — Она же тоже не могла говорить, когда вы её видели, да? И она смотрела на вас… с такой мольбой. И она всегда была… не такой, как все. Умнее, смелее, добрее. Как будто она и правда была из другого мира. Драко почувствовал, как что-то острое и холодное сжалось у него в груди, лишая дыхания. — А что было в конце той сказки? — спросил он, почти не осознавая, зачем это делает. Эмилия потупила взгляд. — В самой первой версии… она умирает, — прошептала она. — Рассыпается морской пеной. В другой — её душа становится бессмертной, частью воздуха, света… но это тоже своего рода смерть. А в самой известной, в мультике… её любовь спасает её. Она возвращается к своей жизни, но уже другой. Изменённой. Она снова посмотрела на него, и в её взгляде была не детская наивность, а внезапная, пронзительная мудрость. — Я думаю, она смотрит именно на вас. И я думаю, она ждёт. Не принца на белом коне… а того, кто увидит в ней не монстра, а ту самую Гермиону. И не испугается. Забини с громким стуком откинулся на спинку стула и закатил глаза к потолку, полному паутины. — Ну вот, просто прекрасно. Теперь у нас в команде гриффиндорская пророчица, вещающая цитатами из мультфильмов. Куда уж лучше. — Она может быть полезна, — неожиданно твёрдо сказал Нотт, перебирая страницы своей книги, — Свежий взгляд. Не зашоренный нашими предрассудками. — Нет, — тихо, но чётко отрезал Малфой. Все взгляды снова устремились на него. — Нет, — повторил он, поднимаясь с места. Его движение было плавным, но в нём чувствовалась стальная напряжённость. — Она не может быть с нами. — Почему? — воскликнула Эмилия, и в её голосе впервые прозвучала обида. — Я действительно хочу помочь! Я знаю о Гермионе Грейнджер всё! — И что? — холодно спросил Драко, глядя на неё сверху вниз. В его позе, в его взгляде не было ни капли того тепла, что мелькнуло минуту назад. — Ты думаешь, ты поможешь нам вытащить её из той бездны? — Нет, — честно призналась она, и её плечи слегка поникли. — Но я могу быть рядом! Я могу верить в вас! В неё! В то, что это возможно! Драко замер на мгновение, затем медленно, почти бесшумно, шагнул к ней. Он не был высоким, но для хрупкой первокурсницы он казался гигантом. — Слушай меня внимательно, Блэквуд, — сказал он, понизив голос до опасного, почти интимного шёпота, который был слышен только ей. — Ты добрая девочка. И, я не сомневаюсь, умная. И да, Грейнджер — твой герой. Твой кумир. Но то, что происходит здесь, — это не сказка. Это не книга, которую можно закрыть, если станет страшно. Он сделал паузу, его бледные глаза впились в её сияющие. — Это озеро. Древнее, чёрное, бездонное. И оно не прощает чужаков. Оно не прощает ошибок. Оно забирает. Навсегда. — А если… — прошептала она, не отводя взгляда, — если она выбрала вас? Если она явилась именно вам? Значит, не просто так! Значит, вы можете… — Тогда это касается только меня и её, — перебил он её, и в его голосе вдруг прорвалась усталость, сделавшая его неожиданно мягче. — И это не твоё дело. Иди. Учись. Становись первой волшебницей своего потока. Становись… как она. Уголки его губ дрогнули, наметив что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Но не лезь туда, куда тебя не звали. Это не игра. Это опасно. По-настоящему. — Тогда я буду осторожной! Обещаю! Я буду просто… — Нет, — его голос снова стал твёрдым, как лёд. — Ты уйдёшь. Сейчас. И забудешь, что слышала здесь. Он не кричал. Не угрожал. Он просто констатировал факт. Смотрел на неё не как враг, а как старший, который знает, какая тьма скрывается за дверью, в которую так хочет заглянуть ребёнок. Эмилия постояла несколько секунд, её лицо выражало целую бурю эмоций — разочарование, обиду, недоумение, упрямство. Но в конце концов она опустила голову и кивнула. — Хорошо, — тихо сказала она. Она развернулась и пошла прочь, её плечики были ссутулены. Но у самого выхода из их ниши, за полкой с книгами по некромантии, она обернулась. — Она не должна быть одна, — сказала она, и её голос снова был твёрдым и ясным. — Даже если она теперь… не совсем человек. И, не дожидаясь ответа, она скрылась за поворотом, оставив за собой лишь лёгкий запах мыльной пены и детской веры в чудо. Гриффиндорка. Первокурсница. Такая маленькая и невинная, с сияющими глазами, полными веры в сказки, — точь-в-точь как та, кем Грейнджер была когда-то, до того как жизнь и война наложили на неё свой отпечаток. Её слова о маггловской русалочке звучали как полнейший абсурд, наивный лепет ребёнка, не знающего, как устроен настоящий мир. Но когда она сказала: «Она не должна быть одна» — что-то глубинное и давно забытое дрогнуло где-то в глубине холодной, циничной души Забини. Неожиданно и ярко, как вспышка света в тёмной комнате, перед ним возник образ: Гермиона Грейнджер, стоящая в почти пустой библиотеке поздним вечером. Одна. С огромной кипой книг в руках. Вокруг слышались шепотки и смешки, но она не плакала, не искала поддержки. Она просто сжимала губы, высоко поднимала подбородок и шла вперёд. А в её глазах горел такой огонь — упрямый, яростный, умный — будто в них был заключён целый мир, который никто, абсолютно никто вокруг не был готов или не хотел увидеть. — Может, она и права, — тихо, почти невольно, вырвалось у него, нарушая тягостное молчание. — Кто? — резко обернулся к нему Драко, его взгляд был острым и настороженным. — Эта девочка. Блэквуд, — пояснил Забини, не отводя глаз от того места, где только что стояла первокурсница. — В чём? — голос Драко прозвучал сдавленно. — В том, что… любовь — это не какая-то магическая сила. Это не заклинание, которое можно выучить. Это… выбор. Сознательный, дурацкий, безумный выбор. А любой выбор — это всегда риск, — Блейз медленно перевёл взгляд на Драко, и в его обычно насмешливых глазах читалась нехарактерная серьёзность. — Ты действительно готов на это пойти? На этот риск? Зная, что всё может обернуться катастрофой? Что ты можешь потерять всё, даже не получив ничего взамен? — Да, — ответил Драко без малейшей тени сомнения или колебания. Одним простым, чётким, иссечённым из льда словом. Забини замер на секунду, затем медленно, почти торжественно кивнул. — Тогда я с тобой. Не ради её дурацкой сказки. Не ради маггловской истории с счастливым концом. А потому что… — он запнулся, подбирая слова, и они прозвучали неожиданно искренне, — потому что я тоже не хочу, чтобы она была там одна. Нотт всё это время молча наблюдал за пустым проходом, куда скрылась Эмилия. Его тонкие пальцы с такой силой сжимали край старого пергамента, что костяшки побелели. Он не проронил ни слова, но в глубине его обычно потухших глаз вспыхнула и загорелась крошечная, но яркая искра — то, что давно уже не появлялось в его взгляде. Надежда. Перед его внутренним взором всплыло воспоминание: тёплый предрождественский вечер в библиотеке, несколько лет назад. Он, прячась в тени между стеллажами, увидел её. Гермиону. Она сидела за самым дальним столом, склонившись над книгой, но её плечи мелко дрожали. И по её щеке медленно скатывалась одна-единственная слеза. Не из-за плохой оценки, не из-за обидных прозвищ. Из-за письма, лежавшего рядом. Он случайно услышал обрывок её разговора с гриффиндорцами: её маггловские родители не смогут приехать на праздники. Он стоял и смотрел, затаив дыхание, чувствуя странное сжатие в груди. Он мог подойти. Сказать что-то. Но не сделал этого. Просто развернулся и ушёл, оставив её одну с её горем. Теперь он понял. Он не хотел, чтобы Драко поступил так же. Чтобы он снова прошёл мимо, отвернулся, испугался. На этот раз цена такого молчания была бы неизмеримо выше. — Она вернётся, — тихо, но очень чётко произнёс Тео, наконец поворачиваясь к ним. — Потому что он её видит. По-настоящему видит. А это уже гораздо больше, чем делал кто-либо другой за все эти годы. Драко пристально посмотрел на него, в его взгляде читался немой вопрос. — Ты… веришь в это? Веришь, что это возможно? — Конечно, нет, — почти сразу ответил Нотт, и на его губах дрогнула едва заметная, печальная улыбка. — Но я верю в тебя. И в этот момент, в гробовой тишине заброшенного угла библиотеки, между тремя слизеринцами повисло нечто большее, чем просто дружба или союз по необходимости. Это было молчаливое обещание. Не произнесённое вслух. Не скреплённое рукопожатием. Но прочитанное в их взглядах, в общей напряжённости поз, в тихом согласии, витающем в воздухе. Они пойдут до самого конца. Даже если этот конец убьёт их. Даже если это означает, что они навсегда перестанут быть теми, кем были раньше. Они пойдут на этот безумный риск. Потому что она не должна быть одна.

***

Поздним вечером Драко снова стоял у своего окна в гостиной Слизерина. В пальцах его тлела сигарета, а в ушах стоял навязчивый, вечный шёпот чёрной воды за стеклом. На подоконнике, рядом с его рукой, лежала новая мокрая ракушка — немой знак, очередное послание. А на холодном стекле всё ещё был виден бледный отпечаток его собственной ладони. Он медленно, почти ритуально, приложил ладонь к стеклу точно поверх того отпечатка, соединяя их в одно целое. — Я вернусь, — прошептал он так тихо, что слова почти потонули в тишине. — Я найду способ. Я не позволю тебе остаться там одной. Не позволю им забыть тебя. И если никто не поможет… если весь мир окажется против… я сделаю это один. «Я сказал ей уйти. Я сказал, что это не её дело. Я пытался защитить её от этой тьмы. Но Эмилия была права — Грейнджер не должна быть одна. И я больше не могу быть тем, кто просто отворачивается и уходит. Даже если я не понимаю, что именно я чувствую. Даже если это безумие. Это — мой последний шанс. На всё». Озеро ничего не ответило. Оно лишь молчало, тёмное, бездонное и бесконечно древнее, храня свою тайну за непроницаемой гладью. Но теперь в его молчании было уже не отчаяние, а вызов. И тихая, непоколебимая решимость.