Глава пятая: Очень тихий омут.

      

Одесса. Сквер имени Дерибаса. Несколько недель спустя.

             Кира Гоцман, в гражданском платье с легким цветочным рисунком, сидела на скамейке, казалось бы, погруженная в книгу. Новые майорские погоны остались дома, как впрочем и сама форма. Рядом лежала авоська с яблоками и батоном хлеба. Она выглядела как любая молодая одесситка, отдыхающая в тени акации. Ничто не выдавало в ней оперативника, если не считать слишком прямую спину и внимательный, скользящий по прохожим взгляд ее больших, теперь всегда немного притененных голубых глаз.              К скамейке, шаркая по гравию, подошел щуплый старичок в стоптанных туфлях и потертом пиджаке. Он присел на край, достал краюху хлеба и начал крошить голубям.              – Хлебца им, бедолагам, не хватает, – пробормотал он, не глядя на Киру.              – Всем не хватает, дядя Яша, – так же тихо, не отрываясь от книги, ответила Кира. – То ли дело раньше. При Софье Петровне на кондитерской фабрике, помнится, отходов было – завались. И мука лилась рекой. Куда теперь все делось – ума не приложу.              Старик дядя Яша, бывший завскладом той самой фабрики, а ныне – «смотрящий» за мелкими воришками на рынке, напрягся.              – Кто его знает, девочка... Времена нонче другие. Учет, контроль. – Он бросил исподлобья взгляд на Киру. – Давно Софью-то Петровну не видно. Говорят, на пенсию ушла. По состоянию.              – Состояние у нее и правда было не ахтительное, – равнодушно согласилась Кира, перелистывая страницу. – Особенно после того, как ее племянничек с тем грузовиком муки попался. Чуть не сел. Хорошо, Давид Маркович за него словечко замолвил. Он, хоть и в УГРО, но за старых друзей всегда рад. Если, конечно, друзья... отзывчивые.              Она мягко улыбнулась, глядя в книгу. Улыбка была открытой, с ямочками. Но в ее словах висела стальная нить. Которая медленно затягивалась на горле дяди Яши.              Дядя Яша тяжело сглотнул. Он прекрасно понял намек. «Словечко замолвил» – значит, Гоцман-старший того племянника тогда от тюрьмы спас. «Отзывчивые» – значит, теперь пора платить по старым долгам. Его, Яши, долгам.              – Мука... – просипел он, озираясь. – На мелькомбинате, слышь, нонче не до воровства. Новый директор – строгости да учету привержен. А вот насчет того... рыбного... – Он понизил голос до шепота. – Слышал я, одна артель по лиманам сети новые закупила. Очень уж сети хорошие, дорогие. А по бумагам у них – старье, еле дышащее, аж войну Отечественную помнит. Спроси, мол, у дяди Яши, откуда у артели «Восход» деньги на такие сети? И кто им продал? Может, некий Лившиц, по блату? Или еще кто...              Кира не менялась в лице. Она кивнула, делая вид, что читает.       – Спасибо, дядя Яша. Передам папе. Он обрадуется, что старые друзья о нем помнят. – Она аккуратно отломила кусок от своего батона и протянула ему. – Угощайтесь. Выглядите голодным.              Старик взял хлеб дрожащей рукой и, бормоча что-то невнятное, быстро зашаркал прочь.              Кира закрыла книгу. Артель «Восход». Новые сети. Лившиц. Еще одна ниточка. Маленькая. Но прочная.              Это была ее новая тактика. Не громкие заявления, не официальные запросы. Тихие разговоры в скверах, на рынках, в очередях. Она не давила, не угрожала. Она приходила как «дочка Давида Марковича». Напоминала о старых долгах, об оказанных когда-то услугах. Она говорила о том, что ее папа «всегда рад помочь», но для этого ему нужна «маленькая услуга, али информация». Она эксплуатировала не страх, а сложную систему неформальных связей и обязательств, которую ее отец выстраивал десятилетиями. И которая теперь работала и на нее.              Через пару дней она «случайно» встретила в булочной жену начальника портовой таможни. Разговор зашел о дороговизне и дефиците. Кира с улыбкой заметила: «А вот папа мой говорит, что при нынешнем-то контроле любая бочка с маслом или мешок с кофе на учете. Удивительно, как некоторые умудряются целые контейнеры терять. Наверное, призраки в порту водятся». Жена таможенника побледнела и быстро ретировалась. На следующий день Кира через того же дядю Яшу узнала, что один из «призрачных» каналов по поставке дефицитного турецкого кофе внезапно перекрылся.              Она не лезла в большое дело о «Рыбснабе». Она методично, по кирпичику, собирала информацию вокруг него. О связях Лившица. О странных «исчезновениях» грузов в порту. О внезапном и необъяснимом богатстве мелких чиновников. Она ничего не фиксировала в официальных протоколах. Все оседало в ее блокноте, зашифрованное под видом безобидных заметок, и в ее феноменальной памяти.              Иногда вечером, за чаем, она говорила отцу:       – Пап, а помнишь того грузчика Степана Петровича, с Привоза? Того, что с лошадями у тебя в сорок шестом дело было? Так вот, его внук сейчас... – и рассказывала какую-то незначительную, но полезную деталь.              Давид Маркович кивал, молча курил и смотрел на дочь с новой, сложной смесью гордости и тревоги. Он видел, как она взрослеет. Как ее обида превращается в холодную, расчетливую целеустремленность. Она училась его методам – работе с осведомителями, неформальным давлением, игрой на слабостях и связях. Но делала это тоньше, тише. Она не ломала систему извне. Она училась использовать ее изнутри, как кукловод с блокнотом.              Она не объявляла войну тени, наступившей ей на хвост. Она сама становилась тенью. Тихой, вежливой, улыбчивой тенью с ямочками на щеках и стальной волей внутри. И где-то там, в подполье одесского криминального мира, уже начал ползти тревожный, пока еще едва слышный шепот: «Смотри, браток, это дочка Гоцмана. С ней шутки плохи. Лучше ответь на ее вопрос и не связывайся». Они еще не знали, зачем она спрашивает. Но уже начинали бояться. А она тем временем мирно ужинала с семьей, смеялась над шутками Миши и пришивала на форму новые майорские погоны. Погоны, которые стали для нее не наградой, а маскировкой.              

Одесса. Портовый район. Заброшенный склад у Карантинной гавани. Сумерки.

             Воздух пропитан запахом ржавого металла, старой рыбы и свежего морского бриза. Кира Гоцман, в простом темном плаще и платке, скрывавшем яркие каштановые волосы, стояла в тени огромного, отслужившего свой век портового крана. Рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу, стоял коренастый человек в промасленной робе – дядя Миша, один из старших грузчиков, чью карьеру когда-то спас Давид Маркович, закрыв глаза на мелкую хулиганскую потасовку.              – Ну, Майорша, я сказал все, что знал, – бормотал он, озираясь по сторонам. – Про сети, про «Восход»... Чего еще-то?              – Спасибо, дядя Миша, папа ценит твою память, – голос Киры был тихим, но твердым. Она не смотрела на него, ее взгляд был прикован к причалу, где шла разгрузка очередного сейнера. – Но мне интереснее не то, что уплыло, а то, что приплыло. Вот тот греческий сухогруз, «Афродита». Разгружается третий день. По бумагам – оборудование для консервного завода в Николаеве. А по слухам...              Она медленно повернулась к нему. В сумерках ее лицо казалось бледным, а глаза – почти черными.       – ...по слухам, ящики с этим «оборудованием» почему-то не на склад временного хранения поехали, а в те самые ангары, что сдает в аренду тот самый чиновник из горисполкома, который подписывал ликвидацию «Вторчермета». Совпадение?              Дядя Миша побледнел даже в скудном свете одинокой портовой лампы.       – Кирюш... товарищ майор... это ж не мой уровень! Это большие шишки! Меня там за шкирку и в воду, как щенка!              – Никто не узнает, от кого я это услышала, – холодно пообещала Кира. – Но если я узнаю, что ты мне соврал... или умолчал... папина память тоже не вечна. Особенно когда вспоминают старые дела. Про ту потасовку. И про пропавшие тогда же три ящика консервов. На которую папенька закрыл глаза...              Угроза висела в воздухе, тихая и неоспоримая. Она не кричала, не тыкала пальцем. Она просто констатировала факт. И дядя Миша сломался.              – Ладно... шепотом только. Говорят, это не оборудование. Говорят, это... импорт. Дефицит. Одежда, обувь, техника какая-то. Для «своих». Распределяют по списку. Чиновники, их жены... Наш брат к носу не поднесет и в жизни не увидит. А таможня... – он мотнул головой в сторону здания таможенного поста, – ...у них глаза закрыты. Очень плотно закрыты. Деньгами. И не только.              Кира медленно кивнула. Еще одна ниточка. Не к «Рыбснабу», а к тому самому «большому и вонючему гнезду», которое ее заставили не трогать. Чиновники, таможня, контрабанда под видом официальных поставок. Все было связано. Одной паутиной.              – Спасибо, дядя Миша. Передай своим ребятам – кто видел номера машин, что возили эти ящики, или запомнил лица грузчиков – папа будет благодарен. Очень. – Она повернулась, чтобы уйти.              – Кира Давидовна! – окликнул он ее вдруг. – Осторожнее вы. Тут... не все призраки безобидные.              Она не обернулась, лишь слегка кивнула, растворяясь в сгущающихся сумерках порта. Она знала. Она уже чувствовала масштаб. И это ее не пугало. Это заводило.              

Яхта «Эос». Адриатическое море.

             Ида задумчиво вертела в руках свежий отчет, пришедший через дипломатическую почту одного из посольств стран Восточного блока.       – Любопытно, – произнесла она, привлекая внимание Академика и Чекана. – Наш маленький одесский ручеек... дает неожиданные побочные эффекты, любопытные.              – Опять про ту девчонку? – лениво поинтересовался Чекан, пробуя новый сорт хамона.              – Косвенно. Наши партнеры в Одессе... те самые, что «замяли» дело с «Рыбснабом», – ее губы тронула легкая усмешка, – выражают легкое... беспокойство.              Академик поднял бровь.       – Беспокойство? Из-за чего? Мы им платим исправно. Система работает.              – Система – да. Но появился мелкий... диссонанс. – Ида отложила отчет. – По их словам, в городе стали крутиться странные слухи. Кто-то очень тихо и очень аккуратно интересуется старыми делами. Цепляется к мелким сошкам, к грузчикам, к рыночным торговцам. Спрашивает про «Вторчермет», про сети, про портовые схемы. Никаких официальных запросов, никакого шума. Только шепотом. И этот кто-то... – она сделал паузу для эффекта, – ...использует имя Гоцмана. Старого.              Чекан фыркнул.       – Ну и что? Местные братки, решившие поживиться на старых грехах? Или конкуренты?              – Возможно, – согласилась Ида. – Но наш человек отметил одну деталь. Этот «кто-то» проявляет недюжинную осведомленность в методах работы УГРО... и ОБХСС. И действует точечно. Как скальпель.              Академик отложил книгу.       – Ты думаешь, это... дочь?              – Гипотеза, – пожала плечами Ида. – Молодая, амбициозная, обиженная. Получила пощечину от системы и решила играть в свои игры. Используя папино имя и папины связи. Мило. И... несколько раздражающе.              – Надо ли ее... убрать с доски? – спросил Чекан без особой заинтересованности, как если бы речь шла о назойливой мухе.              – Пока нет, – Академик снова взял книгу. – Это мелкая помеха. Если это она. Если нет – мы рискуем привлечь ненужное внимание, устраняя какого-то мелкого жулика. Пусть наши партнеры на месте разберутся. Пусть предупредят ее... или того, кто это делает. Мягко. Напомнят о прошлом уроке. Чтобы не высовывалась. – Он посмотрел на них поверх очков. – У нас через неделю встреча в Каире. Гораздо более важная, чем детективные игры какой-то провинциальной ментовки.                    Они снова погрузились в обсуждение египетских активов и связей с тамошними властями. Инцидент с «шептуном из Одессы» был исчерпан. Они были уверены, что это просто локальная неприятность, которую их подчиненные решат парой телефонных звонков. Они не видели в этом угрозы. Они видели досадную мелочь.              Они не знали, что «мелочь» в лице майора Киры Гоцман уже не просто шепталась с грузчиками. Она уже складывала разрозненные осколки мозаики в единую, пусть и неполную, картину. Картину коррупции, контрабанды и лжи, уходящую так высоко, что ей самой становилось страшно. Но страх лишь подстегивал ее. Она больше не была обиженной девочкой. Она была хищником, который учуял кровь и теперь шел по следу. Тихо. Неспешно. Неотвратимо.       И ее отец, старый волк, молча наблюдавший за этим со стороны, с гордостью и ужасом понимал, что выпустил на охоту нового зверя. Такого же упрямого, принципиального и опасного, как он сам. И такого же неудержимого.