Глава пятнадцатая: Взгляд со стороны.

Кухня Гоцманов, поздний вечер.

             В квартире пахло сном, лавандовым одеколоном Давида и густым, заваренным по-армейски чаем. Нора Гоцман, закутавшись в старенькую вязаную кофту, на цыпочках вышла из детской, прикрыв за собой дверь. Сын, наконец, уснул, убаюканный старой одесской колыбельной, даже шестнадцатилетнему парню, иногда, хотелось, как в детстве, быть убаюканным мерным и мелодичным голосом матери.              На кухне царило привычное для последних недель напряжение. Давид Маркович ходил из угла в угол, источая дым и беспокойство. Кира, сгорбившись, сидела над картой города, испещренной непонятными значками. Александр Волков, сняв китель и оставаясь в гимнастёрке, молча крутил в руках пустой стакан — его обычная маска холодной уверенности дала трещину, обнажив усталость.              Нора молча подошла к плите, подлила воды в закипающий чайник, достала из буфета новую пачку «Беломора» и поставила на стол перед мужем. Затем села на своё привычное место у окна, взяла в руки вязание — новый шарф для Мишки — и лишь тогда подняла глаза на собравшихся.              — Ну, и какие новости от великих сыщиков? — спросила она мягко, но в её голосе звучала не просто вежливость, а деловитый интерес.              Кира вздохнула, не отрываясь от карты.       — Никаких, мам. Тупик. Лившиц мёртв. Все ниточки к нему оборваны. Теперь мы просто ходим по кругу.              — Не просто ходим, — мрачно проворчал Гоцман. — Нас водят за нос. Кто-то очень умный и очень опасный играет с нами в кошки-мышки.              Александр молча кивнул, всё так же вращая стакан.              Нора сделала несколько петель, её спицы пощёлкивали размеренно, как метроном.       — А вы не думали, что вы ищете не там? — спросила она, не глядя на них.              Все трое повернулись к ней.       — В смысле? — нахмурился Давид Маркович.              — Вы всё ищете большую руку. Москву. КГБ. Местных царьков, — Нора отложила вязание и посмотрела на них по очереди. Её взгляд был спокоен и проницателен. — А что, если рука маленькая? Но очень хитрая.              Она помолчала, давая словам улечься.       — Мой первый муж, Саша, земля ему пухом, тоже был следователем. До… до всего. Он говорил: когда кажется, что преступление совершил великан, ищи карлика на табуретке. Самые грязные дела часто делаются тихо и маленькими людьми, которые очень боятся все потерять.              — Кто же этот «карлик», по-твоему? — с невольной усмешкой спросил Гоцман, но в его глазах вспыхнул интерес.              — Тот, кому смерть Лившица выгоднее всего. Не тому, кто наверху, а тому, кто тут, рядом. Кто боялся, что Лившиц вот-вот его сдаст. Кто оказался меж двух огней. Вы же говорили, что Лившиц в последние дни был напуган. Кого он боялся? Не призраков из Москвы. Он боялся кого-то конкретного. Кто мог на него надавить? Кому он переходил дорогу?              Александр перестал вертеть стакан. Он смотрел на Нору с новым, оценивающим интересом.       — Вы о Семёнченко? Чиновник из горисполкома. Он был следующим звеном после Лившица.              — Возможно, — согласилась Нора. — А возможно, кто-то ещё. Тот, кого вы все упускаете из виду, потому что смотрите слишком высоко. Ищите того, кому некуда отступать. Кто, как загнанный зверь, будет кусаться больнее всех.              В кухне повисло молчание. Простой, почти бытовой совет Nora перевернул их сложные построения. Они искали могущественного врага из КГБ или теневого олигарха. А она предлагала поискать испуганного чиновника, который просто очень не хочет в тюрьму.              Кира первой выдохнула:       — Мама, ты гений… Мы так и не поговорили нормально с теми, кто работал с Лившицем. Не с начальством, а с подчинёнными. С бухгалтерами, водителями, секретаршами. Они всегда всё видят. И всегда боятся меньше.              Давид Маркович хмыкнул и, наконец, закурил новую папиросу.       — Нора, дорогая, тебе надо было в угрозыск идти, а не за мной замуж.       — Одно другому не мешало, — она снова взяла в руки вязание, и углы её губ тронула лёгкая улыбка. — Иногда вязание шарфиков помогает распутать и не такие клубки.              Александр встал.       — Вы правы. Мы действовали слишком прямолинейно. Завтра же начинаем с нижнего звена. Аккуратно. Под видом проверки трудовой дисциплины или чего-то подобного.              Их план, который казался мёртвым, снова обрёл направление. Благодаря простой женщине на кухне, которая смотрела на игру не как игрок, а как мудрая зрительница.

      

       Яхта «Нереида». Черное море. Два дня спустя.

             Ночное море было чёрным и бездонным. «Нереида» бесшумно скользила по воде, оставляя за собой слегка фосфоресцирующий след. До Одессы оставались считанные часы.              В кают-компании царила атмосфера холодной сосредоточенности. Академик изучал морские карты под светом зелёной лампы. Ида просматривала через увеличительное стекло пачку свежих фотографий, сделанных их агентом в Одессе: Гоцман, выходящий из здания УГРО; Волков, беседующий с кем-то у входа в обком; Кира, покупающая цветы у уличного продавца.              Чекан вошёл, доложив коротко:       — Выходим на связь с берегом через час. Последние инструкции.              Академик не поднял головы.       — Всё идёт по плану. Смерть Лившица внесла сумятицу. Они ищут врага среди своих. Это даёт нам время и преимущество.              — Они всё ещё верят, что это работа Москвы? — уточнила Ида, откладывая фотографию Киры.              — Безусловно, — Академик наконец отвёл взгляд от карт. Его лицо в свете лампы казалось высеченным из старого желтоватого мрамора. — Это классика. Заставить их бояться своих же теней. Пусть копаются в своём огороде. Мы же придём со стороны моря. Тихо и неожиданно.              — Наш человек готов? — спросил Чекан.       — Он ждёт сигнала. Когда мы будем на рейде.              Они молча кивнули. Всё было готово. Они приближались к финалу своей сложной, многолетней игры. Они были уверены в своей силе, в своих связях, в своём праве вершить суд. Они не видели, что на берегу их уже ждали. И ждали не только те, кого они считали пешками, но и те, кого они не считали вовсе. Как простая женщина с вязанием на кухне, чья проницательность оказалась опаснее любого пистолета.

Кабинет заместителя начальника УКГБ Одессы

             Кабинет полковника Зайцева был таким же, как и у всех его коллег: строгая мебель, портреты Ленина и Сталина, сейф с кодовым замком. Но в воздухе витало нечто большее, чем просто официальная атмосфера. Витало напряжение.              Сам Зайцев, мужчина с лицом уставшего бульдога и пронзительными глазами, слушал своего подчинённого, подполковника Орлова. Тот докладывал, слегка нервно перебирая папку с бумагами.              — …и так, товарищ полковник, майор Волков продолжает разводить активность. Запрашивает архивы, вызывает на беседы сотрудников «Рыбснаба», тех, кто раньше работал с Лившицем. Действует через голову руководства, ссылаясь на прямые указания из Москвы.              Зайцев тяжело вздохнул, потирая переносицу.       — Андроповский сокол, мать его… И чего он ищет, как ты думаешь, Орлов?              — Сложно сказать. Но после смерти Лившица он явно активизировался. Создаёт впечатление, что мы тут все покрываем какую-то малину. Это бросает тень на весь наш аппарат в Одессе.              — Нас… или кого-то конкретно? — Зайцев посмотрел на Орлова испытующе.              Орлов сглотнул. Он понимал, о чём речь. В аппарате УКГБ шла своя, тихая война. Зайцев, старый прагматик, выдвиженец ещё Шелепина, и его оппоненты — более молодые, амбициозные, возможно, уже связанные с новыми веяниями из Москвы. Волков, с его московскими полномочиями, был идеальным тараном в этой внутренней борьбе.              — Он общается с семьёй Гоцмана, — осторожно добавил Орлов. — С самим Давидом Марковичем и с его дочерью, майором ОБХСС.              Зайцев хмыкнул.       — Эта девочка? Ну и пусть общается. Гоцман — старая гвардия, но своя. А дочь… майор ОБХСС — это не уровень наших проблем. Пусть копается в своих бухгалтериях. Наше дело — следить, чтобы Волков не перешёл черту. И… чтобы он не накопал чего-то такого, что плеснёт на всех нас.              В его словах была не забота о государственной безопасности, а холодный расчёт. Волков был угрозой устоявшемуся порядку вещей, в котором у каждого была своя роль и своя доля. И Зайцев был готов его остановить. Тихо. Неофициально.              — Свяжись с нашими людьми в обкоме, — приказал Зайцев. — Предупреди, что московский гость ведёт себя беспокойно. Пусть готовятся к «проверкам». И проследи, чтобы все архивы по делу Лившица и «Вторчермета» были… в идеальном порядке. Понятно?              — Так точно, товарищ полковник.              Орлов вышел, и Зайцев остался один. Он подошёл к окну. Его не волновала Кира Гоцман. Майорша ОБХСС была мелкой сошкой в его глазах. Он даже не подозревал, что именно эта «девочка» и есть тот самый свежий ветер, который уже начал раскачивать лодку.

      

       Кабинет второго секретаря Обкома Одессы

             В то время как Семёнченко метался в страхе, его непосредственный начальник, второй секретарь обкома партии Гришин, вёл себя иначе. Он был человеком иной закалки — не из пугливых интеллигентов, а из бывших комсомольских работников, прошедших школу жёстких игр.              Перед ним сидел связной из УКГБ, от Орлова. Выслушав, Гришин лишь улыбнулся своей масляной, самодовольной улыбкой.              — Волков? Этот щенок? Пусть бегает, пусть лает. У него зубки молочные, а кусать он собрался старых волков. — Он откинулся в кресле. — Наше дело — обеспечить информационную блокаду. Чтобы никакие лишние бумажки не всплыли. Чтобы свидетели внезапно… забыли, что видели. Вы же это умеете, товарищ?              Связной кивнул.       — Так точно. Но Зайцев просил быть осторожнее. Волков действует от имени Андропова.              — Андропов ещё не официальный глава Союза, — холодно парировал Гришин. — А у нас здесь свои правила. И свои интересы. Передайте Зайцеву, чтобы не трусил. Мы контролируем ситуацию. А что до Семёнченко… — он сделал многозначительную паузу, — …пусть побегает немного. Нервы у него не в порядке. Это полезно для самодисциплины.              Гришин знал больше, чем показывал. Он знал о «кураторах» в Москве, но считал их лишь одним из источников своего благосостояния. Он был уверен, что местная власть сильнее любой московской комиссии. Его задача была проста: сохранить статус-кво, убрать лишний шум и поставить на место зарвавшихся москвичей и их местных прихвостней, вроде Гоцманов.              Он не знал о трио на яхте. Для него это были просто «московские партнёры». И уж тем более он не видел угрозы в Кире Гоцман. Для него она была лишь дочерью старого оперуполномоченного, которая слишком много о себе возомнила.              Таким образом, в Одессе складывалась смертельно опасная комбинация:              Московский следователь (Волков), верящий в заговор местных органов.              Местные органы КГБ (Зайцев), видящие в нём угрозу своему благополучию и готовые саботировать.              Обком (Гришин), считающий себя хозяином положения и готовый давить любую угрозу своей власти.              Испуганный чиновник (Семёнченко), который начинает метаться и может взорвать всё изнутри.              И семья Гоцманов, которая, благодаря свежему взгляду Норы, решила копать глубже — туда, куда все остальные даже не думали смотреть.              А над всем этим, как дамоклов меч, приближалась «Нереида» с её пассажирами, уверенными, что они едут навести свой, особый порядок. Ловушка захлопывалась со всех сторон, и её жертвами могли стать все.