Глава шестнадцатая: А яхты здесь тихие

Причал Одесского Морвокзала, утро.

             Белоснежная «Нереида», больше похожая на призрака, чем на яхту, бесшумно пришвартовалась в отдалённом уголке порта. Туман стелился по воде, скрывая её очертания от любопытных глаз. С трапа сошли трое элегантных, безупречно одетых людей, не привлекавших особого внимания — просто богатые иностранные туристы или, возможно, московские чиновники высокого ранга.              Антон Сергеевич Волков (он же Кречетов-Академик) в идеально сидящем пальто и шляпе, с тростью. Борис Леонидович Крылов (он же Чекан) в дорогом спортивном костюме, его мощная фигура теперь казалась просто признаком хорошей физической формы бизнесмена. Ирина Дмитриевна Сомова (она Ида) в строгом, но невероятно дорогом платье и норковой накидке.              Их лица были новыми. Лучшие хирурги Европы стёрли с них следы прошлого, возрастных страстей и преступлений. Они были чисты, как белый лист. Но внутри, под слоем холодного расчёта, что-то шевельнулось.              Они сели в поджидавший их чёрный «ЗиС» — знак высочайшего уровня приёма, заранее организованный через подставные одесские и московские конторы. Машина тронулась, плавно выезжая из порта.              — В отель «Лондонская», — тихо сказал шофёру Волков-Кречетов.              Машина медленно ехала по знакомым, до боли знакомым улицам. Туман постепенно рассеивался, и утреннее солнце заливало светло-жёлтые фасады, ажурные балконы, знаменитые одесские дворики.              Ирина Дмитриевна (Ида) смотрела в окно, и её безупречно холодное лицо дрогнуло.       — Помнишь, Борис? — она привычно использовала его новое имя, и говорила с ним, как с мужем. — Здесь был тот самый галантерейный магазин. Ты купил мне там первые французские чулки.              Крылов-Чекан хмыкнул, и в его глазах мелькнула тень былой дикой удали.       — Помню. Пришлось потом месяц отрабатывать тому греку, у которого они были «на полке». А ещё тот ресторанчик, где мы с Вита… с Антоном отмечали ту операцию с табаком. — Он указал пальцем в сторону одного из переулков. — Его уже нет. На его месте какая-то столовка.              Волков-Кречетов молчал. Он смотрел на город своими новыми, чуть более раскосыми глазами человека по имени Антон Волков. Но в его душе говорил старый Виталий Кречетов. Он видел не просто улицы. Он видел тени. Тень того мальчишки, который бегал здесь с папиросой за ухом, мечтая о большой жизни. Тень молодого и голодного жулика, впервые провернувшего крупную аферу. Тень агента Абвера, который потерял все. Тень хозяина подпольной империи, который дирижировал целым городом, не выходя из своего кабинета.              Он видел тень своего старого врага — молодого, яростного оперуполномоченного Гоцмана, который тогда, много лет назад, был лишь комаром, жужжащим у могучего слона. И который теперь, сам того не зная, вырастил себе на смену ещё одного комара — свою дочь.              — Ностальгия — опасная слабость, — наконец проговорил он, и его голос, тоже изменённый тренировками, звучал ровно и бесстрастно. — Мы пришли не вспоминать. Мы пришли хоронить прошлое. Окончательно.              — Я ничего и не забывала, — отрезала Ида-Сомова, её глаза снова стали холодными. — Я просто проверяю, всё ли на своих местах. Память — это карта. И по ней удобнее планировать будущее.              Они проезжали мимо здания УГРО. Волков-Кречетов не повернул головы, но его взгляд на мгновение задержался на знакомой двери. Здесь работал его старый враг. Здесь, возможно, прямо сейчас сидела та самая девочка, которая имела неосторожность потревожить его покой.              Машина свернула на Приморский бульвар. Отсюда открывалась панорама порта, всего их старого «охотничьего угодья». Они смотрели на него молча. Это была не теплая, сентиментальная ностальгия. Это была холодная, хищная, злодейская ностальгия. Ностальгия дракона, вернувшегося в пещеру, где он когда-то хранил свои сокровища.              Они не испытывали любви к этому городу. Они испытывали чувство собственности. И сейчас они пришли восстановить свои права.              — Всё изменилось, — констатировал Крылов-Чекан, глядя на новые краны в порту.              — Ничто не изменилось, — поправил его Волков-Кречетов. — Правила те же. Просто игроки стали мельче. И нам придётся потратить время, чтобы объяснить им это.              «ЗиС» подъехал к роскошному отелю «Лондонская». Шофёр открыл дверь. Трое людей с новыми лицами и старыми душами вышли из машины, чтобы начать свою последнюю, решающую игру в родном городе, который их не помнил, но который они никогда не забывали.

      

Привоз. Утро субботы.

             «Лондонская» поглотила их своей дореволюционной роскошью. Номера с высокими потолками, тяжёлыми портьерами и мебелью из красного дерева стали их новой операционной базой. Ида и Чекан заняли один люкс, Академик — другой, через коридор. Процесс обустройства был отлажен до мелочей: проверка на прослушку, установка собственного оборудования связи, разбор вещей. Но даже в этой чёткой системе Академику требовалась минута тишины.              Он оставил своих спутников изучать карты и документы и вышел из отеля. Ему нужно было ощутить город не через стёкла автомобиля, а кожей. Вдохнуть его запахи, услышать его голос. Без этого любое планирование было абстракцией.              Он шёл по улицам легко, почти по-молодому. Пластические хирурги сделали своё дело блестяще: его лицо пятидесятипятилетнего мужчины выглядело на твердые сорок. Строгий режим, современные и своевременные процедуры, и постоянная работа ума держали его в тонусе. Он не чувствовал себя стариком. Он чувствовал себя вершителем судеб, вернувшимся на арену.              Привоз встретил его какофонией запахов и звуков. Крики торговцев, шёпот покупателей, аромат специй, копчёной рыбы, свежих овощей и мяса. Это был нерв города, его желудок. И здесь, среди этой жизненной суеты, он столкнулся с ней. Буквально.              Он развернулся у прилавка с сушёной рыбой и не рассчитал шаг. Кто-то шёл навстречу, неся в руках сетку с апельсинами. Они столкнулись плечом к плечу. Апельсины рассыпались по брусчатке.              — Ой, простите, я виновата! — послышался молодой, звонкий голос, полный искреннего сожаления.              Академик отшатнулся, уже готовый холодно кивнуть и пройти мимо, но его взгляд упал на женщину, которая уже спешно собирала фрукты. И он замер.              Перед ним была Кира Гоцман. Не на фотографии, не как абстрактный «противник» в досье. А живая. В простом осеннем пальто, с непослушной прядью каштановых волос, выбившейся из-под платка. Яркие, умные глаза, смущённые и немного уставшие. Она была… живой. И невероятно реальной.              — Позвольте, — его голос, к его собственному удивлению, прозвучал не холодно, а почти галантно. Он наклонился и подал ей несколько апельсинов.              — Спасибо, — она улыбнулась, и в её улыбке была какая-то солнечная энергия, совершенно неуместная в его тёмном мире. — Совсем зачиталась списком, не смотрела по сторонам.              Он заметил в её руке потрёпанный блокнотик с какими-то пометками. Да, она всегда работала. Даже в субботу, даже на рынке.              — Ничего страшного, — он подобрал последний апельсин и протянул ей. Их пальцы едва коснулись. — Товарищ майор всегда на посту, даже среди мандаринов?              Она вздрогнула и посмотрела на него с лёгким удивлением и подозрением. Он был безупречно одет, говорил с лёгким, почти неуловимым московским акцентом. Чужой.              — Вы меня знаете?       — Одесса — город маленький. А майоры милиции, тем более такие… заметные, на вес золота, — он слегка улыбнулся, играя роль светского московского гостя. — К тому же, вы очень похожи на вашего отца. Легендарного Давида Марковича. Для тех, кто его помнит.              Её настороженность немного смягчилась. Лесть в адрес отца всегда действовала безотказно.       — Вы знакомы с папой?       — К сожалению, нет. Знаю понаслышке. Меня зовут Антон Сергеевич Волков, — он представился своим новым именем, наслаждаясь игрой. — Из Москвы. Приехал по делам. А вы, я смотрю, заготавливаетесь на зиму? — он кивнул на сетку.              Кира смущённо рассмеялась.       — Что вы! Это для брата. Он у меня обожает апельсины. Ну, и для родителей, конечно. Просто вышла прогуляться, подумать.              «Подумать. Над моим делом», — пронеслось у него в голове. И это вызвало в нём не злость, а странное, почти отеческое восхищение. Вот она, дочь его заклятого врага. Умная, красивая, целеустремлённая. Не кабинетный червь, не бюрократ. Настоящий боец. Она освежала. Как глоток холодной родниковой воды после старого, выдержанного, но слегка затхлого коньяка.              — Прогулка — лучшее лекарство от любых тупиков, — сказал он, и в его словах была не игра, а искренняя уверенность. — Особенно здесь, на Привозе. Здесь чувствуется настоящая жизнь. В отличие от кабинетов.              Она посмотрела на него с новым интересом. Как будто уловила что-то родственное в этой фразе.       — Вы правы. Иногда кажется, что в этих бумажках тонешь. А здесь… здесь всё просто и ясно.              Они постояли в лёгком, неловком молчании. Два врага, не знающие, что они враги, связанные на мгновение рассыпавшимися апельсинами и mutual respectом.              — Ну, мне пора, — первым опомнился Академик. Он не мог позволить себе увлечься. — Было приятно с вами познакомиться, майор Гоцман. Передайте почтение вашему отцу.              — Спасибо, Антон Сергеевич. И ещё раз извините за апельсины.       — Пустяки. Всего доброго.              Он кивнул и повернулся, растворяясь в рыночной толпе. Он шёл, а в голове у него звучал её голос и светилось её лицо. Давид Маркович, ты вырастил себе достойную смену. Умную, красивую и опасную. Как жаль, что её придётся убрать. И в этой мысли была не злоба, а почти сожаление. Сожаление мастера, вынужденного сломать тонкий и прекрасный инструмент просто потому, что тот оказался в чужих руках.              Он не оглядывался. Он уже строил новый план. План, в котором живая, солнечная девушка с апельсинами становилась не человеком, а почти пешкой. Самой жалкой и самой опасной пешкой на его шахматной доске.       Но, как и любой старый и опытный гроссмейстер, он, порою, забывал две простых вещи... Какой бы слабой не была фигура на шахматной доске жизни, ей, вполне по силам испортить игроку его игру. И, что не маловажно, любая пешка может стать ферзем.