Глава двадцать вторая: Размышления у камина.

            

      ЛЮКС В «ЛОНДОНСКОЙ». ГЛУБОКАЯ НОЧЬ.

             Антон Волков запер дверь номера на все замки. Гул города за окном остался снаружи, за толстыми шторами. В камине, несмотря на тёплый вечер, потрескивали дрова — он любил этот ритуал, этот живой, танцующий огонь, напоминавший ему о другом времени, другой жизни.              Он снял пиджак, расстегнул манжеты, налил в большой бокал старого, выдержанного коньяка — не того, что подавали в ресторанах, а того, что они везли с собой, из Венеции. Аромат с нотами дуба, ванили и табака заполнил комнату. Он присел в кресло у камина, протянул к огню длинные, изящные пальцы и позволил себе то, что позволял крайне редко — ностальгию.              Перед его внутренним взором проплыл образ. Яркий, как вспышка магния. Тоня Царько. Её наглый, очаровательный смех, безумные блестящие глаза, безрассудная жажда жизни. Певичка из ресторана, которая смогла на время затронуть струны его холодной, расчётливой души. Он и вправду любил её. Любил её дикость, её страсть, её полное отсутствие страха. Она была как дикая птица, и он, на мгновение, захотел удержать её в руках.              Но птица оказалась глупой. Красивой, яркой, но глупой. Она чуть не погубила его своим бахвальством, своей истеричной ревностью, своей неспособностью понять, что игра, в которую они играли, была не шуточной. Когда она, то ли случайно, а может и нет, разгадала его игру, и поняла, кем является ее возлюбленный, он понял — сентиментальность кончилась. Пусть он уже и не помнит, случайно или намеренно он ее убил, вроде бы глупая и невольная ошибка, глупая девчонка напоролась на ножницы в его руке.              Он сделал глоток коньяка, чувствуя, как огонь разливается по жилам. Глупая, жалкая девочка. Она хотела славы, бриллиантов, безумной любви. Она не понимала, что настоящая сила — в тишине. В терпении. В уме.              И тут его мысли плавно перешли к другой женщине. К Кире Гоцман.              Контраст был разительным. Тоня была фейерверком — ярким, ослепительным и быстро гаснущим. Кира была ровным, устойчивым пламенем — тёплым, ровным, способным гореть долго и давать свет, а не просто слепить.              Он улыбнулся, вспоминая их сегодняшний ужин. Её точные вопросы, её цепкий ум, пытающийся ухватить суть «Хозяина». Она, сама того не ведая, вела с ним интеллектуальный поединок, и он наслаждался им. Она не пыталась кокетничать, не играла в глупые игры. Она была… настоящей. Достойной.              И самое ироничное — именно он, её заклятый враг, невольно способствовал её возвышению. Его схема с «Рыбснабом», его давление на систему заставили её проявить себя, вырваться из тени отца. Погоны майора, которые она с таким презрением считала «подачкой», она, все же, носила с достоинством. И она их заслужила. Гораздо больше, чем многие его приспешники, враги или союзники в органах за долгие годы.              Он поднял бокал, глядя на отблески пламени в тёмном янтаре коньяка.       — За вас, Кира Давидовна, — прошептал он в тишину комнаты. — За ум, который не сломать. За стойкость, которую не сломить. Вы — то лучшее будущее, которое могло бы быть… если бы не я.              В его голосе не было злорадства. Была лёгкая, почти элегическая грусть. Грусть мастера, вынужденного уничтожить произведение искусства, потому что оно не вписывается в его грандиозный, чудовищный план.              Он представлял, какой могла бы быть жизнь, встреть он такую женщину тогда, в сороковых. Не пустоголовую певичку, а умную, сильную, равную ему по духу. Какую империю они могли бы построить вместе!              Но это были пустые фантазии. Он сделал свой выбор давно. Он выбрал тень, власть и одиночество. И Кира Гоцман была всего лишь очередной фигурой на его шахматной доске. Самой ценной, самой красивой пешкой, которую ему предстояло снять с доски с особым, почти любовным сожалением.              Он допил коньяк, поставил бокал и закрыл глаза, наслаждаясь теплом огня и горьковатым послевкусием прошлого. Прошлое было мертво, как Тоня Царько. Будущее было предопределено. А настоящее… настоящее было прекрасной, сложной игрой. И он наслаждался каждым её мгновением.       

      КУХНЯ ГОЦМАНОВ. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

             Кира вернулась домой с лёгкой головой от хорошего вина и незнакомым, тёплым чувством под ложечкой. В квартире пахло свежей выпечкой и уютом. Нора, в стареньком халате, дошивала носок Мишке и что-то помешивала в кастрюльке на плите.              — Мам, я дома, — сбросила пальто Кира и присела за стол, с наслаждением вдыхая домашний запах.              — Я вижу, — Нора посмотрела на дочь поверх очков. — А вид-то на тебе… Не иначе, как кавалер провожал. Не этот ли твой майор из Москвы, что все шишки срывает?              Кира смущённо улыбнулась и потянулась к остывающему пирогу с вишней.       — Нет, мам, с Александром мы только по работе. А это… другой.              Нора отложила носок, её материнский радар мгновенно сработал.       — Другой? И какой же он, этот «другой»? Рассказывай, дочка. А то я тут с твоим отцом да с братом, одни мужчины вокруг, романтики никакой.              Кира, откусив пирога, оживилась.       — Он… необычный. Антон Сергеевич. Из Москвы, аудитор. Умный, мама, так умно разговаривает! Не про погоду и не про цены на рынке. О Булгакове, о Камю… И он меня слушает. Не как девочку, а как… равную.              Нора внимательно слушала, её лицо смягчилось.       — Возраст?       — Лет сорок пять, наверное. Но выглядит моложе. И держится… с таким достоинством. И не заигрывает, не подкатывает, как наши одесские кавалеры. Уважительно.              — Солидный мужчина, — кивнула Нора, снова принимаясь за вязание. — Это хорошо. Ум ценит — значит, сам с головой. А то твой отец в его годы только и мог, что из обреза палить да по подвалам бандитов гонять. Романтика… — она фыркнула, но в её глазах читалась нежность к мужу.              — Он такой… загадочный, — продолжила Кира, её глаза блестели. — Чувствуется, что он много повидал. И в нём есть какая-то… лёгкая грусть. Как будто он многое потерял.              — Война, детка, — вздохнула Нора. — Все они, кто постарше, многое теряли. Мой первый муж, Саша… тоже был умным, начитанным. И тоже с грустинкой в глазах. Пока его не забрали… — она на секунду замолкла, отгоняя тяжёлые воспоминания. — Ну да ладно. Главное, чтобы человек хороший был. А возраст… ерунда. За умным да спокойным мужчиной — как за каменной стеной. Не то что за этими юнцами ветреными.              Она одобрительно кивнула, представляя себе этого столичного интеллигента, способного оценить её умную, красивую дочь. Она видела, как Кира расцвела, рассказывая о нём. И этого для неё, как для матери, было достаточно.              — Папа… — начала было Кира.       — Твой отец будет ворчать на любого, кто посмотрит в твою сторону, — отмахнулась Нора. — Это у него профессиональное. Всех подозревать. Ты его не слушай. Пригласи своего кавалера как-нибудь на обед. Я пирог испеку. Пусть папа посмотрит, что не все мужики — бандиты с Молдаванки.              Кира рассмеялась и обняла мать.       — Спасибо, мам. Ты всегда всё понимаешь.              — Потому что я тоже когда-то была молодая и влюблялась не в тех, в кого надо, — улыбнулась Нора, поправляя дочери волосы. — Иди спать, красавица. Завтра на работу.              Кира ушла в свою комнату, унося с собой лёгкое, почти девичье счастье. Она была уверена, что наконец-то встретила человека, который видел в ней не дочь Гоцмана и не майора милиции, а просто женщину. Умную, интересную женщину.              Нора же ещё немного посидела на кухне, допивая остывший чай. Она была рада за дочь. И в её голове не было ни единой, самой крошечной мысли, что тот самый «солидный, умный мужчина», которого она только что мысленно благословила, был тем самым монстром из прошлого её мужа. Тем, кого Давид Маркович считал мёртвым. Тем, кто когда-то сеял в их городе смерть и страх. И кто теперь, надев маску респектабельного мужчины, вёл изощрённую игру, целью которой была не любовь к её дочери, а окончательное уничтожение всей их семьи.              Она гасила свет на кухне, беззаботно напевая себе под нос старый одесский романс. Она не знала, что только что одобрила союз своей дочери с самым опасным человеком в её жизни.

      КУХНЯ ГОЦМАНОВ. УТРО.

             Утро после встречи с «Антоном Сергеевичем» началось для Киры с непривычно лёгкого сердца. Даже вечный одесский туман за окном казался не мрачным, а загадочным и романтичным. За завтраком она напевала себе под нос, что не осталось незамеченным.              — Что это ты сегодня так светишься прям с утра, дочка? — хриплым голосом поинтересовался Давид Маркович, разламывая свежий хлеб. — Или майор Волков наконец-то нашёл время для романтики? — он съёжился, ожидая подзатыльника от жены.              — Оставь Александра в покое, — огрызнулась Кира, но без привычной досады. — У меня вчера был… очень интересный вечер.              Нора, ставя на стол кофе, многозначительно подмигнула дочери.       — Рассказывай, детка, отцу тоже интересно. Мы тут всё про бандитов да про дела. Поговорим о прекрасном.              Кира, краснея, начала рассказывать — конечно, упуская детали ужина и имя «кавалера». Она говорила об умном, начитанном москвиче, с которым ей было невероятно интересно говорить.              — …и он так здорово рассказывал о Булгакове, будто сам с ним был знаком! И о философии… — она воодушевлённо жевала бутерброд.              Давид Маркович слушал, хмурясь всё больше. Его отцовский и оперативный инстинкты били тревогу одновременно.       — Москвич? Аудитор? И где ж вы познакомились-то с этим философом?              — О, пап, просто случайно! На набережной. Он такой эрудированный, воспитанный… — Кира поймала настороженный взгляд отца и надулась. — Не смотри на меня так! Не все же вокруг бандиты и воры!              — Воры они не только с обрезами да наганами, детка, — мрачно пробурчал Гоцман. — Самые опасные — те, что в дорогих костюмах и с умными речами. Откуда он? Чем занимается? Где остановился?              — Давид! — вмешалась Нора, ставя перед ним чашку с таким стуком, что кофе расплескался. — Хватит допросов с пристрастием! Дочка наконец-то встретила интеллигентного мужчину, а ты, даже не позавтракав, и ни разу его не увидев, его уже в участок готов везти! Извинись!              Гоцман вздохнул, потирая переносицу. Он знал, что проиграл.       — Ладно, ладно. Извини, Кирюша. Рад за тебя. Просто… будь осторожна. Москвичи они… они другие.              — Он не такой! — горячо возразила Кира. — Он… он другой.              В этот момент в кухню влетел, как ураган, Мишка с портфелем.       — Мам, пап, я опоздаю! Кира, ты сегодня за мной зайдёшь после школы? Ты же обещала помочь с проектом!              Сцена была исчерпана. Кира, поймав на себе тяжёлый, задумчивый взгляд отца, поспешила собраться на работу.              Давид Маркович ещё долго сидел за столом, куря свою утреннюю трубку и глядя в окно. Что-то в рассказе дочери задело его за живое. Умный, воспитанный, сорокапятилетний москвич с философскими разговорами… Слишком уж шаблонно для настоящего аудитора или даже бизнесмена. Слишком… знакомо.              Он отмахнулся от навязчивой мысли. Бред. Старость. Ревность. Он потушил трубку и грузно поднялся, чтобы ехать на работу — на настоящую войну с настоящими врагами.       

       ЛЮКС В «ЛОНДОНСКОЙ». ТО ЖЕ УТРО.

      

      Антон Волков завтракал один. Ида и Чекан уже занимались делами — координировали наёмников, получали донесения из Симферополя.              Он медленно пил кофе, наслаждаясь тишиной и проигрывал в памяти вчерашний вечер. Улыбка Киры, блеск её глаз, когда она спорила о экзистенциализме… Он ловил себя на том, что ждёт новой случайной встречи. Это было новой, странной и опасной эмоцией.              Его размышления прервал тихий звук сигнала на портативной рации — защищенная линия. Это был симферопольский «партнёр». Голос в наушнике был паническим:       — Волков активизировался! Допрашивает всех, кого называл Семёнченко! Давит на наших людей! Он скоро выйдет на крымские каналы! Что делать?!              Академик отпил глоток кофе, не меняя выражения лица.       — Успокойтесь. Это неизбежно. Пусть выходит. Ваша задача — не паниковать и не совершать глупостей. Все решения будут приняты вовремя.              — Но…       — Вовремя, — повторил Академик ледяным тоном, и в трубке воцарилась тишина.              Он отключил связь. Его план работал безупречно. Волков, как и предполагалось, ломал всё на своём пути, выкуривая мелких игроков и заставляя нервничать крупных. Хаос нарастал, и в этом хаосе было так легко управлять всеми.              Он подошёл к окну, глядя на просыпающийся город. Где-то там бегала дочь, пытаясь распутать клубок, конец которого он держал в своих руках. Где-то отец чувствовал подвох, но не мог его ухватить.              Он улыбнулся. Игра входила в самую интересную фазу. И он решил, что его следующая «случайная» встреча с Кирой произойдёт совсем скоро. Может быть, сегодня. Ему нужно было узнать, что нового удалось выяснить упрямому майору Волкову. И лучшим способом оставался изысканный флирт с его очаровательной союзницей из ОБХСС.              Он был уверен, что она сама, того не ведая, расскажет ему всё. Потому что умные женщины, как и все остальные, любят, когда их слушают. А он был самым внимательным слушателем на свете.