Глава двадцать седьмая: Пригреть змею.

      КАФЕ НА НАБЕРЕЖНОЙ. ВЕЧЕР

             За окном медленно сгущались ранние одесские сумерки. Фонари уже зажглись, отражаясь в черной воде залива длинными золотыми червяками. Внутри было тепло и уютно, пахло кофе и свежей выпечкой.              Кира сидела напротив него, отодвинув пустую чашку от эспрессо. Её лицо, обычно собранное и строгое, сейчас было смягчено легкой улыбкой. «Антон Сергеевич Волков» — московский аудитор, умный, ироничный, невероятно начитанный — казался тем редким человеком, с которым можно говорить обо всем. Он только что блестяще проанализировал ей последнюю пьесу Шварца, проведя параллели с современными управленческими парадоксами, и теперь смотрел на неё своими спокойными, проницательными глазами.              — Вы знаете, — сказала Кира, слегка вращая бокал с минеральной водой. — Мой отец, человек старой закалки, обычно не одобряет моих знакомств. Особенно служебных. Но о вас он отозвался с редким уважением. Сказал: «Умный. Чувствуется, мозги на месте».              Академик позволил себе скромную улыбку. Внутри же всё пело от торжества. Давид Маркович, старый враг, хвалит его. И даже не подозревает, кого хвалит. Вот она, высшая форма победы.              — Это лестно, — ответил он, делая паузу, чтобы подобрать нужные слова. — Ваш отец — человек-легенда. Для меня его мнение значит куда больше, чем любые московские регалии. Он из той породы людей, на которых и держится всё.              Лесть была точной и изысканной, как удар стилетом. Он видел, как она мягко обволакивает Киру.              — Вот поэтому я и хочу вас пригласить, — Кира сделала небольшой глоток воды, будто слегка смущаясь. — Мы встречаем Новый год у нас дома. Очень скромно, по-семейному. Мама готовит фаршированную рыбу и форшмак. Будет папа, мой брат - Миша… и я. Мне бы очень хотелось, чтобы вы составили нам компанию.              Она произнесла это почти по-девичьи, и в этом была смертельная ирония для самого Академика. Дочь приглашала волка в логово к отцу-охотнику.              Академик сделал идеальное удивлённое лицо. Он откинулся на спинку стула, его взгляд выражал лёгкую растерянность и искреннюю признательность.              — Кира, я… я тронут. Глубоко. Признаться, я ожидал провести праздник в номере гостиницы «Красная» за изучением скучных отчётов. А вы предлагаете мне стать частью вашей семьи на этот вечер. Это большая честь.              Он помолчал, глядя в её глаза, давая моменту набрать вес.              — Вы уверены, что моё присутствие не будет… навязчивым? Новый год — всё-таки интимный праздник.              — Абсолютно уверена, — твёрдо сказала Кира. — Папа будет рад поговорить с умным человеком, мама — накормить гостя, а Миша… ну, Миша обычно сбегает к друзьям в полночь. Так что не волнуйтесь.              —В таком случае с величайшим удовольствием и благодарностью принимаю ваше приглашение, — он склонил голову в почтительном поклоне. — Позвольте мне тогда внести свою лепту. У меня осталась бутылка превосходного армянского коньяка, старого, хорошего. Как раз для такого случая.              Он видел, как она про себя одобряет этот жест. Правильный, щедрый, уважительный по отношению к отцу.              — Идеально, — улыбнулась Кира. — Папа это оценит.              Они расплатились и вышли на промозглый бульвар. Резкий ветер с моря заставил Киру втянуть голову в воротник пальто. Академик галантно подал ей руку, спускаясь по скользким ступеням.              — До субботы, Кира, — сказал он, выпуская её руку у служебной «Волги», за рулём которой скучал угрюмый водитель из УГРО.              — До субботы, Антон Сергеевич. Не опаздывайте!              Она уехала. Он же не стал сразу вызывать такси. Академик медленно пошёл по бульвару, засунув руки в карманы дорогого пальто.              Уголки его губ дрогнули, сложившись в едва уловимую, леденящую душу улыбку. Он смотрел на огни порта, на огни города, который уже почти был у его ног.              Новый год в семье Гоцманов.       "Давид Маркович, Нора, их идеалистичная дочь… и я. За одним столом."              Он представил себе эту картину: тёплый свет лампы, запах ёлки и еды, тосты. И он среди них. Гость.              Это был ход, достойный гроссмейстера. Не атака, не оборона. Проникновение в самую суть лагеря противника под видом друга. Он сможет наблюдать за ними вблизи, изучать, видеть их слабости. И в нужный момент — нанести удар именно оттуда, откуда его не ждали абсолютно.              Он достал из кармана портсигар, достал сигарету, прикрыл ладонью от ветра и закурил. Пламя зажигалки на мгновение осветило его лицо — спокойное, холодное, с глазами, полными бездонного, хищного удовольствия.              — Старая рана, Давид, — прошептал он, обращаясь мысленно к своему врагу. — Та, что ты нанёс мне двадцать лет назад. Она скоро заживёт. Навсегда. И твой Новый год станет для тебя концом старой жизни.              Он отбросил недокуренную сигарету под ветер и пошёл к гостинице, его тень, длинная и узкая, растянулась по промёрзшему асфальту, сливаясь с надвигающейся ночью.       

      Кабинет Давида Марковича Гоцмана в УГРО. 23 декабря, вечер.

             За окном темно, моросил холодный дождь с снегом, превращая одесские улицы в месиво из грязи и слякоти. В кабинете было натоплено, пахло старыми книгами, махоркой и свежей заваркой. На столе, рядом с ворохом дел, стоял скромный алюминиевый чайник и три пол-литровых кружки.              Давид Маркович, сняв китель и оставаясь в жилетке поверх расстёгнутой рубахи, хмуро водил пальцем по списку, прикреплённому к картонной папке. Рядом, обложась отчётами и схемами, сидели Кира и Александр. Выглядели они измотанными и подавленными.              — Ну что, орлы мои, — голос Гоцмана был хриплым, усталым. — Подводим итоги трудов праведных. Итог, я так понимаю, как в том анекдоте: «Мы ломали-ломали, а потом резко прекратили».              Александр мрачно крутил в руках пустую кружку.       — Операция «Сапфир» в Москве идёт полным ходом. По нашим данным, сняли с постов уже семерых из списка и , который я… который мы предоставили, и еще полторы тысячи причастных. Андропов доволен. А здесь… — он развёл руками, — мы как будто воду в ступе толчём. Лившиц мёртв. Семёнченко мёртв. «Крымская группировка» молчит как партизаны на допросе. Мы вышли на трёх чиновников среднего звена в горисполкоме, которые брали взятки за подписанные Лившицем акты. Они всё признали, дали показания. И всё.              Кира, подперев голову рукой, смотрела в свои бумаги.       — Самое противное, что формально — мы победили. Мы вскрыли схему на «Рыбснабе», виновные наказаны, государству возвращены средства… По всем отчётам — успех. За это тебя, папа, и Борисенко представили к орденам, меня — к внеочередному званию. А ощущение, будто нас обвели вокруг пальца. Как будто мы вырвали несколько больных зубов, а сама челюсть с гнилыми корнями осталась на месте и только ушла глубже.              — Это потому, — Давид Маркович отхлебнул чаю и поморщился, — что мы ловим пешек. А ферзь с королём ходят где-то рядом, и мы даже не видим их тени. Все ниточки, которые мы тянули — рижская, кишиневская, московская — они все оказались… отвлекающим манёвром. Слишком красиво, слишком очевидно.              Александр резко встал, подошёл к окну, смотря на мокрый снег.       — Местное КГБ… Зайцев и его люди. Они всё ещё саботируют? — спросил он, не оборачиваясь.              — Хуже, — флегматично ответил Гоцман. — Они стали идеальными сотрудниками. Выполняют все твои указания, Александр, буквально. Ни саботажа, ни задержек. Но создают ощущение, что мы бежим по беличьему колесу. Они дают нам ровно столько информации, сколько нужно, чтобы мы бегали по кругу и никуда не прибежали. Это высший пилотаж бюрократической борьбы.              Кира вздохнула.       — Может, мы параноики? Может, всё так и должно было закончиться? Не может же быть везде грандиозный заговор.              В этот момент в кабинет, не стучась, заглянул лейтенант Коваль, тот самый балагур, теперь с крайне озабоченным лицом.       — Давид Маркович, простите, что врываюсь. Только что с Привоза. Задержали вора-карманника. Так он, спасая шкуру, сдал целый склад спиртного, консервов, икры… Готовились к какому-то большому празднику. Но не нашему. Ящики — польские, немецкие. А главное — накладные. Их куратор — тот самый племянник Лившица, на которого тот записал всё имущество.              Все трое насторожились.       — И что? — спросил Гоцман.       — А то, что племянничек, который в учится в Московской школе-интернате, и вообще не в курсе происходящего. Оказывается, кто-то прикинулся племянником свежеусопшего Лившица и устроил тут контрабандистский пункт, и всё это добро не для себя воровал. А для какого-то важного гостя. Который должен был прибыть в Одессу на яхте. Говорит, ему так «дядька» один из порта объяснил. Что «Хозяин» возвращается.              В кабинете повисла гробовая тишина. Слово «Хозяин» прозвучало как удар колокола.              — На какую яхту? — тихо спросил Александр, оборачиваясь от окна.       — «Нереида», — бойко ответил Коваль. — Судно под панамским флагом. Зашло в порт сегодня утром. По документам — частная прогулочная.              Александр и Кира переглянулись. Это было первое живое дело за последние дни. Но оно лишь добавляло загадок.              — Спасибо, Коваль, — кивнул Гоцман. — Оформи всё как положено. И молчок.       — Так точно, — лейтенант скрылся.              Давид Маркович медленно подошёл к своей вешалке, снял с крючка поношенное драповое пальто и начал его надевать.       — Ну что, детки, — сказал он тяжело. — Похоже, наш «архитектор» всё-таки вышел из тени. Или прислал своего представителя. Он здесь. В Одессе. И он готовится встретить Новый год с размахом. А мы тут сидим и ломаем голову, почему у нас такое странное послевкусие от победы.              — Куда вы, Давид Маркович? — спросил Александр.       — Домой. К Норе. Она пироги с капустой печёт. А вы… — он посмотрел на дочь и на чекиста, — вы идите и делайте что должны. Кира, займись этим складом, пройди по всем ниточкам. Александр, дави на Зайцева, пусть даёт информацию по этой яхте и всем, кто с ней контактировал. Но помните мой совет: затаись и жди. Он где-то здесь. И он уже, наверное, чувствует наше замешательство. Нельзя показывать слабину.              Он вышел, оставив их в тёплом, наполненном тревожными догадками кабинете.              Кира посмотрела на Александра.       — Он прав. У меня тоже ощущение, что за нами наблюдают. Что каждое наше движение просчитано.              Александр мрачно кивнул.       — Как в зеркальном лабиринте. Видишь цель, делаешь шаг, а упираешься лбом в собственное отражение. Пойду мучить Зайцева. Может, хоть на этот раз он выдаст что-то настоящее, а не отфутболит гениальным бюрократическим пинком.              Они вышли в коридор, каждый погружённый в свои мысли. Предновогодняя суета в отделе — кто-то тащил ёлку, кто-то разбирал пачки с открытками — казалась им странной и отстранённой, как будто происходящей за толстым стеклом. Они шли по своим делам, чувствуя, что находятся в самом центре тихо шипящего часового механизма, но не видят ни самих шестерёнок, ни главной пружины, которая вот-вот лопнет.              А в это время «Хозяин», прикурив сигару на роскошном балконе «Лондонской» , смотрел на огни одесского порта и с лёгкой иронией размышлял, какой именно коньяк ему стоит подарить семье Гоцманов на Новый год. Выбор был непростым.              Никто и не знал, что «племянник», равно как и фальшивая поставка, был лишь очередной пешкой, что должна была расчистить дорогу ферзю.