Глава тридцатая: Новый год. Новое «счастье»

      

      Улица, около здания ОБХСС. 31 декабря, 22:30.

             Одесса гудела предпраздничным ликованием. Снег, наконец-то выпавший по-настоящему, хрустел под ногами, с крыш свисали сосульки-гирлянды, а из окон доносились смех и звуки телевизионных «Голубых огоньков». Воздух пах мандаринами, морозом и порохом от ранних хлопушек и фейерверков.              Кира стояла под подъездом, кутаясь в шерстяное пальто и стараясь не топтать новые, специально купленные для этого вечера сапожки на каблучке. В руках она сжимала небольшой подарок — изящно упакованную коробку с дорогими чернильными ручками для «Антона Сергеевича». Она нервничала, как школьница на первом свидании.              Ровно в 22:45 из предпраздничной темноты возник его силуэт. Антон Волков шёл неспешной, уверенной походкой, в руке держал большой, красивый свёрток — коньяк для Давида Марковича. Он был одет в тёмное пальто, под которым угадывался идеально сидящий костюм, и шарф небрежно, но стильно повязан поверх воротника.              — Кира, простите великодушно за беспокойство, — он улыбнулся своей обаятельной, чуть усталой улыбкой. — Совсем забыл, как выглядит ваш Одесский Арбат, заплутал в этих прекрасных улочках. Вы не замёрзли?              — Вовсе нет, — она ответила, и её собственный голос показался ей неестественно высоким. «Заблудился у здания ОБХСС? Невероятно», — промелькнуло у неё в голове, но она тут же отогнала подозрение. Праздник всё-таки. Все немного не в себе.              Он предложил руку.       — Раз уж мы немного заранее, не прогуляемся ли до вашего дома? Насладимся атмосферой.              Она взяла его под руку, и они пошли по заснеженной набережной, словно герои старого голливудского фильма. Вокруг них бушевала жизнь: дети кидались снежками, влюблённые пары целовались под часами на Думской, кто-то уже запускал в небо первые, кустарные, но от того не менее прекрасные, салюты.              — Знаете, в Москве такого нет, — задумчиво произнёс Академик. — Там всё грандиознее, холоднее. А здесь… здесь душа отдыхает. Как будто попал в другую реальность.              Они прошли мимо главной городской ёлки, сияющей тысячами огней. Рядом работало небольшое кафе, продающее глинтвейн, кофе и — несмотря на мороз — мороженое.              — О! Воспользуемся случаем? — он ловко извлёк из портмоне несколько купюр и купил две порции пломбира в вафельных рожках и два кофе «по-гречески» в картонных стаканчиках. — Мороженое зимой — это особый шик. Напоминает о лете, о беззаботности.              Кира смеясь приняла стаканчик. Холодная сладость на морозе казалась абсурдной и восхитительной. Они стояли под ёлкой, среди смеющихся людей, ели мороженое и пили горячий крепкий кофе. В этот момент все тревоги, все тупики расследования отступили куда-то далеко-далеко. Он был таким остроумным, таким внимательным, его рассказы о московских театральных премьерах были захватывающими.              — Вы невероятны, Антон Сергеевич, — не удержалась она. — Вам удаётся находить прекрасное даже в таком хаосе.              Он посмотрел на неё с той самой примесью восхищения и интеллектуальной близости, от которой у Киры ёкало сердце.       — Это не я невероятен, Кира. Это вы создаёте вокруг себя такую реальность. Для меня эта прогулка… как глоток свежего воздуха после душных московских кабинетов.              Он выбросил пустые стаканчики в урну и снова предложил ей руку.       — Боюсь, нас ждут. Не хотим же мы опоздать на главный тост года.              Они двинулись дальше, к дому Гоцманов. Кира шла, чувствуя лёгкое головокружение от холодного воздуха, кофе и его близости. Она почти поверила в эту идеальную картинку.       

       Ресторан «Лондонская». Та же ночь.

             За столиком у окна с видом на заснеженный, тёмный порт сидели двое. Ида в потрясающем вечернем платье и Чекан в безупречном смокинге. На столе стояло серебряное ведро со льдом и шампанское, а также остатки изысканного ужина.              Они не держались за руки, не смотрели друг на друга влюблёнными глазами. Их связь была глубже и старее любого романтического жеста. Они молча подняли бокалы.              Ида первая нарушила тишину, её голос был тихим и ровным:       — Он идёт по краю.              Чекан отпил шампанского, его взгляд был прикован к огням порта.       — Он всегда идёт по краю. Это его территория. Он наслаждается.              — Наслаждается дочерью Гоцмана? — в голосе Иды прозвучала лёгкая, едва уловимая нота тревоги.              Чекан медленно покачал головой.       — Он наслаждается игрой. Дочь, отец… это просто фигуры. Он проверяет себя. Свою силу. Свою власть над прошлым.              Они снова замолчали. Их тихий, роскошный ужин был не праздником, а ритуалом. Ритуалом ожидания и готовности. Они были тенью Академика, его резервом, его надёжным тылом. И пока их хозяин гулял по заснеженной набережной, притворяясь влюблённым романтиком, они были здесь, готовые в любой миг стереть всё в порошок, если игра пойдёт не по правилам.              Ида долила шампанского в бокалы.       — За Новый год. За новый виток.              Чекан чокнулся с ней.       — За него.              Их тост был тихим, почти беззвучным, и его тут же поглотил праздничный гул ресторана. Они были островком абсолютного спокойствия и абсолютной преданности в бушующем море праздника.