Глава тридцать первая: Январские, часть первая.

      

Квартира Гоцманов. 31 декабря, 23:25.

             Атмосфера была тёплой, почти идеальной. Пахло ёлкой, мандаринами и праздничным гусям. На столе, ломящемся от яств, уже красовался тот самый армянский коньяк — дань уважения от «Антона Сергеевича». Сам он сидел между Норой и Кирой, выглядел абсолютно естественно и непринуждённо.              Игра началась с порога.       Академик, войдя, первым делом с почтительным, но не подобострастным поклоном вручил коньяк.       — Давид Маркович, огромная честь быть принятым в вашем доме в такой вечер. Это — в знак глубочайшего уважения к вам и вашей семье.       Он не пытался льстить. Его комплимент был точным выстрелом в цель опытного стрелка. Он говорил с Гоцманом как равный с равным, признавая его статус Патриарха и Легенды. Это расположило к нему даже настороженного Гоцмана. Они чокнулись первой рюмкой «для сугреву», и Академик не стал отнекиваться, выпил чётко, без гримас, как свой человек.              Повернувшись к Норе, он совершил маленькое чудо. Взяв её руку, он с искренним восхищением посмотрел на стол.       — Нора Исааковна, я слышал легенды о вашем форшмаке ещё в Москве! Мне казалось, это преувеличение. Теперь я вижу — это чистая правда. Это не еда, это — произведение искусства. Вы позволите мне быть вашим скромным дегустатором?       Он ел с таким удовольствием, хвалил так конкретно и знающе (зная, конечно, от Давида о её «фирменных блюдах»), что Нора расцвела. Он завоевал её за десять секунд.              С младшим братом, будущим студентом-физиком, пока что - одиннадцатиклассником, он нашёл свою тему. Уловив на полке учебник по квантовой механике, он бросил пару точных, умных фраз о парадоксе Эйнштейна-Подольского-Розена. Миша, вначале скептически настроенный к «парню» сестры, удивлённо раскрыл рот, и между ними завязалась короткая, но насыщенная дискуссия. Академик не доминировал, а как бы «играл» с ним на его поле, признавая его интеллект. Теперь и Миша был на его стороне.              С ней он был другим. Таким, каким она его знала — умным, ироничным, немного загадочным. Он ловил её взгляд через стол, поднимал бокал именно тогда, когда она на него смотрела, его улыбка была предназначена только ей. Он вёл тончайшую дуэль с Давидом на профессиональные темы, но каждый его аргумент, каждая метафора были подобраны так, чтобы блеснуть интеллектом именно перед ней. Он заставлял её гордиться тем, что она привела в дом этого блестящего человека.       Зашёл разговор о работе. Нора с упрёком сказала: «Кирусь, ну в Новый год хоть забудь о своих делах!». Кира, покраснев, стала извиняться.              Академик мягко вступился:       — Нора Исааковна, вините меня. Это я невольно спровоцировал. Недавно читал отчёт по одному любопытному делу из Прибалтики. Там схема была выстроена с изяществом моцартовской сонаты. Не удержался, поделился с Кирой. Просто восхищение профессионализмом коллег, пусть и не наших.              Давид Маркович насторожился:       — Прибалтика? Какая схема?              — А, Давид Маркович, не стоит, право, — Академик сделал легкий, отмахивающийся жест, будто спохватившись. — Новогодний вечер. Скучные бюрократические истории. Да и дело уже закрыто. Просто я, как аудитор, иногда поражаюсь изворотливости человеческого ума. Гораздо интереснее послушать ваши истории. Вот вы, наверное, могли бы книгу написать!              Он мастерски сменил тему, переведя её на Гоцмана. Но семя было брошено. Прибалтика. Изящная схема. Закрытое дело. Для Давида и Киры, зашедших в тупик, это была не случайная информация, а ещё один кусочек мозаики, подтверждающий их старые подозрения. Они обменялись быстрым, многозначительным взглядом. Они поверили в этот ложный след, потому что его «подбросил» не враг, а уважаемый гость, который потом сам же и отказался его обсуждать, проявив уважение к празднику. Это было гениально.       В полночь, когда бой курантов заполнил комнату, все встали. Академик поднял бокал. Его лицо было озарено не только огнями гирлянд, но и какой-то искренней, глубокой эмоцией.              — За вашу семью, — сказал он, и его голос прозвучал необычно тихо и проникновенно. — За тепло этого дома, которое вы так щедро дарите даже случайному гостю. За вашу стойкость, Давид Маркович. За вашу мудрость, Нора Исааковна. За твой свет, Миша. И за тебя, Кира. За твою смелость и верность правде, которые в наше время дороже золота. Пусть новый год принесёт вам только покой и счастье. Я пью за вас.              Это был идеальный тост. Личный для каждого. Глубокий. И абсолютно лицемерный. Он пил за их покой, который сам же и собирался разрушить. Он восхищался их стойкостью, которую планировал сломить.              Кира смотрела на него с открытым восхищением. Давид Маркович кивнул с суровой благодарностью. Нора утирала слезу умиления.              Академик поставил бокал. Его миссия была выполнена. Он не просто вошёл в логово врага. Он заставил его обитателей полюбить его. Он стал своим. И теперь, когда он нанесёт удар, он будет абсолютно неожиданным. Он пришёл не как враг, а как друг. И это делало его позицию неуязвимой.              Он поймал взгляд Давида Марковича и улыбнулся ему тёплой, почти сыновней улыбкой. Старый опер смотрел на умного, галантного москвича и не видел в его глазах ровным счётом ничего, кроме уважения и искренности.       

      Квартира Гоцманов. 1 января, первый час ночи.

             После торжественных курантов и щемяще-искреннего тоста Академика атмосфера в квартире окончательно растаяла. Формальности сменились тёплым, почти семейным хаосом. Включили магнитофон — запел Высоцкий, зазвучала «Бесаме мучо». Воздух стал густым от смеси запахов хвои, вкусной еды, духов и маминых духов.              Первой пару на импровизированную «танцплощадку» перед телевизором вывел Давид Маркович. Он с комичной грацией, под аплодисменты и смех, станцевал с Норой старинный одесский фокстрот, шепча ей на ухо что-то, от чего она заливалась румянцем и била его салфеткой по плечу. Миша, покраснев, пригласил Киру, и они закружились в вальсе, сбивая носком кроссовка ножки стула.              Академик стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку, с бокалом шампанского в руке. Он не просто наблюдал. Он впитывал. Его лицо выражало неподдельное, почти голодное любопытство. Для него эта картина была редким артефактом — настоящая, живая семья, не имитация, не показуха. И он, хищник, наблюдал за её ритуалами с холодным восхищением коллекционера.              Кира, запыхавшаяся после танца с братом, подошла к нему.       — Антон Сергеевич, вы не танцуете?              — Я получаю огромное удовольствие, просто наблюдая, — он улыбнулся, и в его глазах мелькнула та самая глубокая, непонятная ей грусть. — Это так… аутентично. В Москве такие вечера — большая редкость. Спасибо, что позволили мне стать частью этого.              Он протянул ей руку.       — Может, всё-таки рискнём? Я, признаться, не мастер современных танцев.              Они пошли танцевать под неспешную, лиричную мелодию. Он держал её уверенно, но нежно, ведя с лёгкостью опытного партнёра. Кира чувствовала тепло его руки на своей спине, ловила его взгляд и тонула в этой странной, двойной реальности. С одной стороны — уютная квартира, смех семьи, праздник. С другой — этот загадочный, идеальный мужчина, чьё присутствие казалось одновременно и абсолютно правильным, и слегка сюрреалистичным.              Нора начала раздавать подарки. Всем — по паре носков ручной вязки («Чтоб ноги в холода не мёрзли!») и по коробке домашнего печенья. Академик принял свой подарок с таким благоговением, будто ему вручили орден, тут же надел один носок поверх шелкового носка и пообещал хранить его как талисман. Это вызвало взрыв хохота.              Затем Кира вручила ему свой тщательно упакованный подарок. Он развернул его с театральной медлительностью, разглаживая бумагу.— Parker 75?.. — он поднял на неё глаза, полные искреннего изумления. — Кира, это же… Это мой любимая модель. Как вы угадали? Это невероятно.              Он не врал. Это и правда была его любимая модель. Он пользовался ею двадцать лет. И этот подарок, эта мистическая догадка, была для него ещё одним знаком, знаком того, что всё идёт по плану, что они соединены, имеют что-то общее, на каком-то глубинном уровне. Он взял её руку и на мгновение задержал её в своей. Его прикосновение было тёплым и сухим.       — Спасибо. Это самый продуманный подарок, который я получал за многие годы.              Затем настала его очередь. Его подарки были идеальны. Норе — роскошный пашминовый платок, не кричащий, но исключительного качества. Мише — редкое английское издание по теоретической физике, которое было не достать в СССР. Давиду Марковичу — редкая книга по истории Одессы, изданная крошечным тиражом в 20-х годах. Он видел её однажды в его кабинете, на самой дальней полке, и запомнил. Старый опер взял её в руки с благоговейным молчанием, просто кивнув — лучшей благодарности и не могло быть.              Подвыпивший сосед-художник с верхнего этажа, заглянувший «поздравить», разглядывая Академика, вдруг мутно произнёс:       — А я вас где-то видел… Лицо знакомое. Очень знакомое. То ли в Доме литераторов… то ли…              В воздухе на секунду повисла неловкая пауза. Кира замерла. Академик же лишь слегка улыбнулся, ни капли не смутившись.              — Вполне возможно, — легко парировал он. — Я часто бываю на разных московских выставках и вернисажах. Мир, особенно творческий, тесен. Очень приятно, что мое лицо Вам retint.              Он произнёс последнее слово на безупречном французском, чем окончательно сбил соседа с толку. Тот засмеялся, махнул рукой и потянулся к коньяку. Лед тронулся. Но Давид Маркович на секунду задержал на госте внимательный, тяжёлый взгляд. Что-то щёлкнуло в его памяти. Слишком гладкий был ответ. Слишком быстрый.              Потом все играли в «фанты». Академику выпало спеть песню. И он, не смущаясь, спел старинный одесский романс на идише. Голос у него оказался тихим, несильным, но проникновенным. Он пел с той самой лёгкой грустью, которая заставила замолчать даже Мишу. Нора прослезилась.       — Откуда вы знаете эту песню? Её уже никто не помнит!       — Мой дед был из Одессы, — с лёгкой грустью улыбнулся Академик. — Он многому меня научил.       Это была правда. Только дед его учил не романсам, а совсем другим, куда более жёстким вещам.              Кира смотрела на него, и сердце её сжималось от какого-то странного, сладкого предчувствия беды. Он был слишком идеален. Слишком правильным. Слишком… своим. И в этом была какая-то жуть, которую она не могла объяснить.              А он, поймав её взгляд, подмигнул ей с чисто мальчишеской непосредственностью, и это чувство развеялось, уступив место простому человеческому счастью.              Где-то за окном, в морозной январской тьме, стояла на якоре «Нереида». А в гостинице «Лондонская» Ида и Чекан молча поднимали бокалы за его успех. Но здесь, в тепле и свете, Антон Волков был просто идеальным гостем. Он смеялся, шутил, помогал Норе убирать со стола и обсуждал с Давидом Марковичем лучшие рыбные места у Одесского побережья.              Он не играл роль. Он жил ею. И это было самой опасной его игрой.       

      Кухня Гоцманов. Где-то около двух ночи.

             Пир горой постепенно сместился в более камерное, кухонное пространство. Нора, счастливо уставшая, разливала травяной чай из самовара, который топили ещё с вечера. Миша, размягчённый выпитым шампанским и вниманием «крутого москвича», развалился на стуле, разглядывая подаренную книгу. Кира улыбалась, глядя на них, её ноги под столом нечаянно касались ног «Антона Сергеевича», и она не отодвигала их.              Давид Маркович молча курил у приоткрытой форточки, впуская в комнату ледяную свежесть. Его спина, обычно такая прямая, сегодня была чуть ссутулена. Он наблюдал. Его оперативный инстинкт, отточенный десятилетиями, тихо, но настойчиво сигналил ему что-то не так.              Но что именно?              Он ловил каждую деталь, каждую мелочь в поведении гостя.              Академик в этот момент, отодвинув свой бокал, с лёгкостью и какой-то почти домашней непринуждённостью помог Норе донести до раковины груду тарелок. Он не лез, не пытался услужить. Он просто делал — потому что так было естественно в этой семье. Потом он взял со стола апельсин и начал его чистить. Длинными, точными движениями, снимая кожуру одной непрерывной спиралью, как это делают старые портовые грузчики. Старая одесская привычка.              — Вот это да! — ахнул Миша. — Научи!       — Секрет в том, чтобы не торопиться, — улыбнулся Академик, и его пальцы, умелые и уверенные, закончили работу. Он разобрал апельсин на дольки и раздал всем. — Иметь терпение. Чувствовать фрукт.              И тут Давид Маркович поймал себя на мысли, что именно в этой умелости, в этой абсолютной органичности и была та самая заноза. Слишком органично. Слишком правильно. Слишком… по-одесски. Слишком для московского аудитора.              Он видел, как тот говорит с его женой — с тем самым, чуть усталым, чуть ироничным уважением, с которым говорили её отец и дядья. Он видел, как тот говорит с Мишей — на его языке, без снисхождения. Как смотрит на Киру — с обожанием, но без подобострастия. Как ведёт себя за столом — ест форшмак так, как будто ел его всю жизнь.              Это не была игра. Это было мастерское вживание. Он не изображал другого человека. Он позволял им увидеть в нём того, кого они хотели видеть. И они видели.              «Старый волк» сделал последнюю затяжку и отправил окурок в ночь. Он обернулся к столу. Его взгляд встретился со взглядом Академика.              И в этот миг Давид Маркович увидел это. Не напряжение, не ложь, не маску. Он увидел… понимание. Глубокое, бездонное, почти телепатическое понимание всего, что сейчас происходит в душе старого оперного работника. Взгляд Академика был спокоен, ясен и в нём читалась лёгкая, почти незаметная печаль. Как будто он говорил: «Да, я знаю. Ты чувствуешь. И мне жаль, что это так. Но игра есть игра».              Это длилось микросекунду. Меньше. Потом Академик мягко улыбнулся, протянул Давиду Марковичу последнюю дольку апельсина.       — Давид Маркович, присоединяйтесь к нам, а то чай остынет. Нора Исааковна, этот чай — просто волшебство. Вы уверены, что в нём нет чего-то запрещённого? — Он легко, изящно сменил фокус, обратив всё в шутку.              И подозрение, острое и холодное, уползло обратно в глубины подсознания. Нечем было подкрепить. Ни одной зацепки. Ни одного фальшивого жеста. Только тихий, звериный вой где-то на задворках разума.              — Иду, — хрипло сказал Гоцман и тяжело опустился на свой стул. Он взял свою кружку, почувствовав на себе взгляд дочери — счастливый, сияющий. Она была влюблена. Нора сияла. Миша был очарован.              И этот человек, этот идеальный гость, сидел в его доме, пил его чай и был неуязвим. Потому что он был не врагом, пришедшим с войны. Он был миражом, тенью, возникшей из самых сокровенных желаний его семьи. Он был тем самым умным, галантным, достойным мужчиной для Киры, интересным собеседником для него самого, почти сыном для Норы.              Как можно бороться с миражом? Как можно арестовать тень?              Давид Маркович отпил горьковатого чая и почувствовал себя вдруг очень, очень старым и уставшим. Он проигрывал сражение, даже не понимая, кто его противник и где поле боя. Единственное, что у него оставалось — это ждать. Ждать, когда мираж дрогнет. И надеяться, что он, старый волк, успеет учуять запах реальной опасности раньше, чем она сожрёт всё, что он любит.              А Академик, поправив очки, о чём-то оживлённо спорил с Мишей о теории струн. Он был здесь. Совершенно настоящий. И совершенно неуловимый.

      

      Гостиная Гоцманов. 1 января, около трёх ночи.

             Праздник перешёл в ту сонную, разморенную фазу, когда смех становится ленивым, разговоры — тихими и обрывистыми, а воздух кажется густым и сладким, как сироп. Миша задремал, развалившись в кресле. Нора, напевая себе под нос, начала собирать остатки ужина в коробки — «чтобы не пропадало».              Кира и «Антон Сергеевич» сидели на диване, разглядывая старый семейный альбом. Он задавал вопросы — не поверхностные, а глубокие, про людей на фотографиях, про истории, с ними связанные. Он слушал её ответы с таким вниманием, будто от этого зависела его жизнь.              Давид Маркович наблюдал за ними, притворяясь, что дремлет в своём кресле. Сквозь прищуренные веки он видел каждое движение гостя.              И это «что-то» скребелось на самой грани восприятия.              Не в словах. Слова были безупречны.       Не в поступках. Поступки — безукоризненны.              Оно было в мелочах. В том, как он это делал.              Вот он листает страницу альбома. Его пальцы, ухоженные, с идеально обработанными ногтями, касались пожелтевших фотографий с какой-то… не свойственной интеллигенту бережностью. Не боязнью испачкать, а именно бережностью человека, который привык иметь дело с хрупкими, ценными вещами. С архивными документами. С уликами. С деньгами.              Вот он слушает рассказ Киры про её прабабушку-прачку. Он кивает, его лицо выражает участие. Но его взгляд… его взгляд не становится мягче. Он остаётся собранным, сфокусированным, аналитическим. Он не сопереживает. Он изучает. Как будто собирает досье. Пополняет досье на семью Гоцман.              Вот Нора протягивает ему коробку с остатками гуся. «Возьмите, Антон Сергеевич, вам на ужин!». Он принимает её с благодарностью, шутит, что будет вспоминать этот вечер с каждым кусочком. Но его жест… он берёт коробку не двумя руками, как принято, а одной. Второй рукой он в тот же миг, абсолютно автоматически, поправляет складку на своем пиджаке, лежащем на спинке дивана. Жест, отточенный до автоматизма — сначала дело, потом комфорт. Жест солдата или… оперативника. Очень старой закалки.              Вот он смеётся шутке Миши, который проснулся. Смех его звучит естественно, но… слишком тихо. В нём нет грудного тембра, нет раскатистости. Это смех человека, который привык контролировать каждый звук, исходящий из его горла.              Давид Маркович ворочался в кресле. Он ловил эти обрывки, эти крошечные, не складывающиеся в картину паззлы, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Что он скажет? «Кира, выгони его, он слишком аккуратно ест гуся и смеётся беззвучно»? Его же поднимут на смех.              Он пытался придраться к биографии. Москвич. Аудит. Всё проверено. Всё чисто. Но его внутреннее чутьё, тот самый «нюх», который много раз спасал ему жизнь, упрямо твердил: Чужой. Чужой. Чужой.              Но не чужой по паспорту. Чужой по сути. Человек из другого мира, пришедший в маске, сшитой из их же собственных надежд и представлений.              Академик поднял глаза от альбома и встретился с тяжёлым, задумчивым взглядом Гоцмана. Он не отвёл взгляд. Он мягко улыбнулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде… понимания? Сожаления? Как будто он читал его мысли и говорил: «Да, старик. Это я. И ты ничего не можешь с этим поделать».              — Давид Маркович, не хотите чаю? — спокойно спросил он. — Я как раз собирался подойти к самовару.              Гоцман мотнул головой.       — Не стоит. Я, пожалуй, пойду вздремну часок. Старость не радость.              Он тяжело поднялся с кресла. Его спина болела. Не от возраста. От напряжения. От невозможности облечь смутное чувство в слова, в доказательства.              Он прошёл мимо дивана, остановился и положил руку на плечо дочери.       — Не засиживайтесь допоздна, Кирусь.              Его пальцы слегка сжали её плечо — предупредительно, защищающе. Она улыбнулась ему, сияющая, счастливая.       — Не волнуйся, пап. Всё хорошо.              «Вот именно, что слишком хорошо», — подумал старый волк и побрёл в спальню, оставляя свою семью наедине с идеальным, непрошибаемым, неуловимым миражом.              Академик проводил его взглядом, и его лицо на мгновение стало абсолютно пустым, как чистый лист бумаги. Затем он снова повернулся к Кире, и в его глазах снова зажглись искорки тёплого, заинтересованного внимания.              Игра продолжалась. И он был в ней абсолютным хозяином положения.              

      Прихожая квартиры Гоцманов. 1 января, около четырёх утра.

             Праздник окончательно выдохся. В воздухе витала сладкая усталость, смешанная с запахом хвои и остывшей еды. Нора, сонно укутавшись в платок, ворчала:       — Давид, ну какой разговор в четыре утра? Человеку отдых нужен, а не твои служебные дела! Антон Сергеевич, вы уж простите старого ворчуна.              Но ворчание её было беззубым, полным тёплой заботы о госте, который так всем понравился.              Академик уже был в пальто, но не торопился уходить. Он стоял, с вежливым вниманием глядя на Давида Марковича, который, натягивая свой поношенный домашний халат, выглядел внезапно очень уставшим и постаревшим.              Кира, сияющая и немного взволнованная, смотрела на отца с надеждой. Она знала, что он что-то задумал.              — Нора, отстань, дело пяти минут, — отмахнулся Гоцман, но без привычной суровости. Он повернулся к Академику, его взгляд был тяжёлым, прямым. — Антон Сергеевич, вы человек умный, со стороны. И, как я понял, кое-что в наших бухгалтерских паутинах понимаете.              Академик слегка наклонил голову, выражая готовность слушать.       — Стараюсь не ударить лицом в грязь, Давид Маркович.              — Вот и я поглядел на вас и подумал, — Гоцман тяжело вздохнул, и в этом вздохе было искреннее, горькое сожаление о собственном бессилии. — Мы тут с Кирой, с Волковым… В общем, одно дело у нас есть. Хорошее дело. Правильное. Но… зашли мы в тупик. Совсем. Как в стену упёрлись. Все ниточки обрываются. Может, свежий взгляд со стороны? Взгляд умного человека, который не замылен нашими внутренними дрязгами… Может, вы смогли бы глянуть? Неофициально, конечно. Как друг семьи.              Кира, не выдержав, эмоционально добавила:       — Мы бы не просили, Антон Сергеевич, это действительно очень важно! И мы совсем отчаялись. А вы такой эрудированный, у вас такой нестандартный подход…              Она умолкла, смущённая своим порывом.              Академик сделал паузу. Он смотрел то на Гоцмана, то на Киру, и на его лице играла сложная гамма эмоций: искренняя человеческая жалость, лёгкая профессиональная заинтересованность, сожаление и глубокая мыслительная работа. Он не ответил сразу, давая моменту набрать вес, показывая, что относится к предложению серьёзно.              — Давид Маркович, Кира… — он начал наконец, и в его голосе звучала твёрдая, но мягкая нота. — Я тронут вашим доверием. Глубоко. Для постороннего человека — это большая честь. И дело ваше, я не сомневаюсь, правое.              Он сделал ещё одну театральную паузу, собираясь с мыслями.       — И я бы с огромным интересом и энтузиазмом подключился. Вы даже не представляете, насколько это… интеллектуально притягательная задача.              И тут его лицо омрачилось искренней досадой.       — Но вот незадача — моя командировка здесь заканчивается ровно через три недели. Меня ждут отчёты в Москве, плановые проверки… Я физически не успею погрузиться настолько, чтобы быть вам действительно полезным. Боюсь, я только потрачу ваше время и возложу на себя надежды, которые не смогу оправдать. Это было бы с моей стороны непрофессионально и нечестно по отношению к вам.              Он развёл руками, и в этом жесте была такая обаятельная, искренняя досада, что у Киры ёкнуло сердце от разочарования. Даже Нора перестала ворчать и смотрела на него с сочувствием.              Давид Маркович молча кивнул. В его глазах читалось понимание и та же самая досада. Предложение было сделано на отчаянии, а отказ был абсолютно логичным и разумным.       — Понимаю. Дела есть дела. Жаль, конечно. Очень жаль.              — Но! — вдруг оживился Академик, словно поймав внезапную идею. — Эти три недели я ещё здесь. Если у вас будут какие-то конкретные вопросы, схемы, документы, которые нуждаются во взгляде со стороны — я всегда к вашим услугам. Считайте меня вашим неофициальным консультантом на короткой дистанции.              Он улыбнулся ободряющей улыбкой, обращённой к обоим, но задержал взгляд на Кире.       — Обещаю, буду думать над вашей головоломкой в свободную минуту. Вдруг и впрямь осенит?              Его слова были бальзамом на душу. Он не отказал полностью. Он оставил дверцу приоткрытой. Оставил им надежду.              Кира просияла.       — Спасибо вам огромное! Хотя бы так!              — Да, спасибо, — буркнул Гоцман, пожимая ему руку. Крепкое, сухое рукопожатие. В нём была вся невысказанная напряжённость. — Ценим.              — Ну, мне пора. Не смею больше задерживать, — Академик с лёгким поклоном попрощался с Норой, с Кирой, и вышел на лестничную площадку.              Дверь закрылась. Давид Маркович ещё секунду стоял, прислушиваясь к затихающим шагам в подъезде. То самое «что-то» снова скреблось на задворках сознания. Слишком гладко. Слишком удобно. Слишком идеально — и его появление, и его отказ, и его предложение помощи на таких безопасных для него условиях.              Но мысль, что этот обаятельный, умный человек может быть как-то связан с их бедами, казалась такой абсурдной, такой бредовой на фоне мирно засыпающей квартиры и счастливого лица дочери, что он просто махнул на неё рукой.              «Старость, — с горечью подумал он. — Маразм начинается. Вижу врагов в каждом, кто понравился моей девочке».              Он потушил свет в прихожей и побрёл спать, оставляя за окном первый январский рассвет, в синеве которого тонул силуэт «идеального москвича», уже достающего свой спутниковый телефон, чтобы сообщить Иде и Чекану об успешном завершении операции «Семейный Новый год».       

      Номер-люкс в «Лондонской». Рассвет 1 января.

             Тишина в номере была иной, чем в квартире Гоцманов — стерильной, дорогой, звенящей. Воздух пах дорогим табаком, остатками ароматного кофе и холодным зимним воздухом из приоткрытой форточки. На столе стояли пустые бокалы от шампанского и пепельница с окурком единственной сигары, которую выкурил Чекан.              Ида, сняв туфли, сидела, поджав ноги, в глубоком кресле, закутавшись в шелковый плед. Чекан стоял у окна, наблюдая, как первый рассвет нового года окрашивает маковки портовых кранов в розовый и золотой цвет. Они не спали. Они ждали.              Дверь открылась беззвучно. Вошёл Академик. С лица его спала маска тёплого, обаятельного «Антона Сергеевича». Осталась лишь лёгкая усталость и холодная, ясная удовлетворённость хищника, вернувшегося с успешной охоты.              Он сбросил пальто на стул, снял очки и провёл рукой по глазам.              — Ну что, как успехи у скромного московского аудитора? — не оборачиваясь, спросил Чекан. Его низкий голос прозвучал в тишине как удар гонга.              — Гоцман предложил мне поучаствовать в их расследовании, — ровным, безразличным тоном сообщил Академик, расстёгивая манжеты.              Ида фыркнула — тихий, изысканный звук, полный неподдельного веселья.       — Не может быть. И что же ты ответил, дорогой друг?              — Что моя командировка заканчивается через три недели и я вряд ли смогу быть полезен. Но пообещал консультировать их в свободное время. Смотреть на документы. Думать над их «головоломкой».              В номере на секунду повисла гробовая тишина. Потом Ида рассмеялась — звонко, искренне, до слёз.       — О, боже! Это гениально! Они просят тебя помочь поймать тебя же самого! Лучше и придумать нельзя! Антон, это твой самый изысканный трюк! Как тогда, в сорок шестом!              Даже Чекан, не поворачиваясь, издал нечто среднее между хриплым кашлем и смехом. Его могучие плечи слегка дрогнули.              Академик позволил себе лёгкую улыбку. Он подошёл к бару, налил себе в бокал чистого виски, без льда.       — Старик что-то почуял, — сказал он уже серьёзно. — Не знаю что. Не могу понять. Но он нервничал. Как старый пёс, который слышит, чует чужой след, но не может его взять.              — Опасно? — мгновенно перестав смеяться, спросила Ида.       — Нет. Пока — нет. Это на уровне инстинкта. Он даже сам себе не признается. Он будет искать логические объяснения, списывать на усталость, на ревность к ухажёру дочери. — Академик отхлебнул виски. — Но это лишнее напоминание, что затягивать нельзя. Три недели — это даже много.              — Так что, приступаем к консультациям? — Ида снова улыбнулась, её глаза блестели озорством. — Будешь искать… себя? Опять? Составлять психологический портрет? Набрасывать возможные схемы работы таинственного «Хозяина»?              — Именно так, — Академик повернулся к ним, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, интеллектуальный азарт, который двигал им всю жизнь. — Я буду самым усердным консультантом. Я буду подбрасывать им самые изощрённые, самые элегантные версии. Уводить их в дебри таких сложных схем, что они будут месяцы их распутывать. А потом… потом я уеду. И всё это рухнет без своего «архитектора». Они останутся с грудой бессмысленных бумаг и ощущением собственной некомпетентности.              Он допил виски.       — А пока… пока я буду наслаждаться зрелищем. Смотреть, как они пытаются понять, кто же тот гений, что стоит за всем этим. И знать, что он прямо перед ними, пьёт с ними коньяк и даёт им советы.              Чекан наконец обернулся от окна. На его каменном лице читалось редкое выражение — глубочайшего уважения, граничащего с благоговением.       — Зайцеву и Гришину передать, что московский «аудитор» получил карт-бланш? Пусть готовят «документы» для консультаций?              — Передать, — кивнул Академик. — Пусть подготовят что-нибудь… с размахом. С привлечением гипотетических структур из Прибалтики. И чтобы всё было чисто. Безупречно.              Он подошёл к окну, встал рядом с Чеканом, глядя на просыпающийся город. Город, который он уже почти держал в своей руке.              — Они хотят, чтобы я нашёл для них призрак, — тихо произнёс он. — Что ж, я нарисую им такого призрака, что они будут видеть его в каждом углу. А когда они окончательно запутаются, я исчезну. И старый Гоцман до конца своих дней будет мучиться, пытаясь понять, что же именно он почуял в ту новогоднюю ночь. Это будет мой прощальный подарок ему.              Ида подняла свой бокал с остатками шампанского.       — За самого неуловимого консультанта в истории.              Академик снова улыбнулся. Это была улыбка человека, абсолютно довольного игрой и своим местом в ней. Он был тенью, которой предложили поймать саму себя. И он был намерен сделать это самым блестящим образом.