Глава тридцать вторая: Январские, часть вторая.

      Здание УКГБ по Одесской области. 3 января, утро.

      

      Здание на улице Бебеля, обычно источавшее подавляющую, бюрократическую мощь, в это послепраздничное утро казалось заколдованным замком. Снег, запорошивший ступени, никто не расчистил до конца. Из трубы шёл тонкий, ленивый дымок — истопник, видимо, один из немногих, кто был на посту.              Академик — Антон Волков — поднялся по обледеневшим ступеням, его шаги гулко отдавались в мёртвой тишине. Он был одет в тёмно-синее пальто и шарф, выглядел как образцовый столичный ревизор, который явился с проверкой в самый неподходящий момент.              Дверь открыл сонный дежурный, его лицо было помятым, униформа не отглажена. В вестибюле царила неестественная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем больших настенных часов. Воздух был спёртым и холодным, пах остывшей пылью и старыми полами.              — Я к полковнику Зайцеву, по предварительной договорённости, — голос Академика прозвучал на удивление громко в этой гробовой тишине.              Дежурный, щурясь, проверил список, кивнул и ленивым жестом указал на лестницу.       — Второй этаж, кабинет в конце коридора. Только тише там, народ отдыхает.              Коридоры были пустынны. Полуоткрытые двери кабинетов открывали взгляду тёмные, пустые помещения, где на столах лежали аккуратно убранные папки, накрытые на время каникул серыми колпаками из ткани. Где-то вдали слышались одинокие шаги уборщицы, лязг её ведра. Луч зимнего солнца, пробивавшийся через высокое запылённое окно, освещал летящие в воздухе пылинки.              Академик шёл по этому лабиринту молчания, и на его губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Для него эта картина была не признаком упадка, а доказательством его власти. Эта могущественная машина, всесильный КГБ, дремала, подчиняясь календарю. А он, её злейший враг, спокойно прогуливался по её коридорам, приглашённый в самое логово.              Он постучал в массивную дверь кабинета Зайцева. Оттуда донёсся сдавленный, раздражённый голос:       — Войдите!              Кабинет полковника Зайцева был таким же полупогружённым в спячку. Сам Зайцев, в кителе, но без галстука, с одутловатым после праздников лицом, сидел за столом и с явной неохотой разбирал бумаги. Рядом стоял остывший чай в стакане. Увидев Академика, он с трудом выдавил на своё лицо подобие приветливой улыбки.              — Антон Сергеевич! Прошу прощения за такой… э-э-э… бадрак, неприёмный день. Каникулы, всё дела. — Он жестом пригласил сесть. — Чем могу быть полезен московскому гостю?              Академик сел, положив портфель на колени. Он оглядел кабинет — папки с грифом «Совершенно секретно», стоящие стопкой на подоконнике, телефон, с которого снята трубка, чтобы не беспокоили.       — Давид Маркович Гоцман попросил меня взглянуть на материалы по делу «Рыбснаба». Неофициально, разумеется. Свежим взглядом. Я обещал помочь, чем смогу.              Зайцев поморщился, как от зубной боли. Он явно не ожидал, что гость примчится с консультациями в первый же рабочий день после праздников.       — Понимаю, понимаю… — он потёр переносицу. — Материалы… Они, конечно, частично здесь, частично в архиве… С архивариусом проблема, он в отпуске до крещения. А без него…              — Я всё понимаю, полковник, — мягко, но настойчиво парировал Академик. — Но я, к сожалению, не надолго в Одессе. Может, то, что есть под рукой? Хотя бы для общего ознакомления. Чтобы понять масштаб и направление.              Его тон был вежливым, но в нём звучала железная воля, не терпящая отказа. Он был здесь как представитель московского интереса, и Зайцев, несмотря на всё своё желание саботировать, не мог ему перечить.              Сдавленно вздохнув, Зайцев поднялся и подошёл к сейфу.       — Ну, ладно… Часть документов по актам списания у меня тут должны быть… Только, чур, ничего не уносить и не делать пометок! — он бросил на Академика колючий взгляд.              — Полковник, вы же знаете, я аудитор, — улыбнулся Академик. — Моя работа — смотреть, анализировать и составлять отчёт. Больше ничего.              Зайцев извлёк из сейфа пухлую папку и с неохотой протянул её через стол.       — Вот. Изучайте. Только, ради бога, тише. Пол-управления ещё спит.              Академик взял папку. Он устроился поудобнее, надел очки и погрузился в чтение. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь его ровным дыханием, шелестом страниц и тяжёлыми вздохами Зайцева, который с тоской смотрел то на него, то на свои несделанные дела.              Академик изучал документы с видом человека, глубоко поглощённого работой. Он делал заметки в своём блокноте аккуратным, мелким почерком. Но внутри он испытывал лёгкую иронию. Он смотрел на плоды своего же труда, на выстроенную им самим паутину, которую местные чекисты даже не смогли как следует распутать. Он видел следы собственного почерка, искусно спрятанные за чужими подписями и печатями.              Через час он закрыл папку и снял очки.       — Интересно. Очень интересно, — произнёс он задумчиво. — Прослеживается системный подход. Высокий уровень подготовки документов. Это не кустарщина.              Зайцев фыркнул.       — Мы это и сами поняли.              — Вопрос в мотивации, — продолжил Академик, глядя в пространство. — Личная нажива? Или нечто большее? Мне кажется, вам стоит обратить внимание на цепочку перемещения списанного имущества после его вывода с баланса. Возможно, стоит запросить данные из рижского порта… как раз по тому каналу, о котором я говорил Кире Давидовне.              Он снова подбросил ложный след. Чисто, профессионально, с видом эксперта, желающего помочь.              Зайцев с нескрываемым облегчением кивнул, видя, что гость наконец-то заканчивает.       — Обязательно рассмотрим. Благодарю за ценные указания, Антон Сергеевич.              Академик поднялся, вежливо попрощавшись. Он вышел из кабинета и снова окунулся в безмолвие пустынных коридоров. Его шаги теперь казались ещё громче.              Спускаясь по лестнице, он поймал себя на мысли, что это здание, обычно вселяющее страх, сегодня вызывало у него лишь чувство глубокого презрения. Спящий лев. А он — мышь, которая не просто бегает у него по гриве, но и даёт ему советы, как поймать саму себя.              На прощание он кивнул задремавшему дежурному и вышел на холодный зимний воздух. Вдохнув полной грудью, он достал блокнот и с удовлетворением посмотрел на свои заметки. Всё шло по плану. Он водил их за нос, и они благодарно шли, принимая его за проводника.              Осталось лишь поддерживать этот темп ещё несколько недель.       

      Большой оперативный кабинет в здании УКГБ. 4 января, день.

             После новогоднего затишья кабинет, обычно пустовавший, сегодня гудел, как растревоженный улей. Нехотя, с похмелья и ворчания, но собрались ключевые игроки. От КГБ — полковник Зайцев и несколько его замов с озабоченными лицами; от УГРО — Давид Маркович, опираясь на портфель, смотрел на всех усталыми, но цепкими глазами; от ОБХСС — начальник Борисенко и сама Кира, стараясь не смотреть в сторону «Антона Сергеевича» слишком открыто. Александр Волков стоял у карты, его поза выражала нетерпение и надежду на прорыв.              В центре этого сборища, за большим столом, заваленным папками, сидел Академик. Он снял пиджак, закатал рукава дорогой рубашки, его очки съехали на кончик носа. Он выглядел как учёный, погружённый в сложнейшую задачу. Воздух был густ от махорочного дыма Гоцмана, дорогого табака Зайцева и всеобщего напряжения.              — Коллеги, — начал Академик, и его тихий, ровный голос заставил всех замолчать. Он водил пальцем по столбцам цифр в разложенной перед ним ведомости. — Мы всё это время искали большую, сложную схему. Искали архитектора. И это правильно.              Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание.       — Но иногда самый изощрённый замысел тонет в банальной человеческой жадности исполнителей. Посмотрите сюда.              Все приблизились, следуя за движением его указки.       — Официальная цепочка: списание с «Рыбснаба» через «Вторчермет» в пользу кооператива «Прогресс-Инвест». Всё чисто, всё закрыто. Но вот что интересно… — он отложил одну папку и взял другую, извлекая её из самой глубины стопки. — Я запросил сводные данные по железнодорожным накладным из порта за последние полгода. Неофициально, через старые связи в МПС. И нашёл небольшой, но очень любопытный дисбаланс.              Он положил на стол две бумаги рядом.       — Согласно актам списания, со подведомственных складов «Рыбснаба» было выведено 150 тонн медикаментов и медоборудования. Но согласно накладным из порта, кооператив «Прогресс-Инвест» отгрузил на экспорт через Крым только 135 тонн. Куда делись 15 тонн? При стоимости в несколько сотен тысяч рублей?              В кабинете повисла гробовая тишина. Все смотрели на цифры. Это была не теория, не домысел. Это был факт. Нестыковка.              — Дальше — интереснее, — продолжил Академик, и в его голосе зазвучали ноты профессионального азарта. — Я проследил маршруты отдельных вагонов. Часть из них, предназначенных для «Прогресс-Инвеста», делала незапланированную остановку под Симферополем. На маленькой, почти заброшенной ветке, ведущей к старому санаторию Минобороны. Груз с них частично разгружался. А уже потом вагоны с оставшимся грузом шли в порт для официальной отгрузки.              Он откинулся на спинку стула, снял очки и посмотрел на собравшихся.       — Это не работа большого архитектора. Это работа местной, жадной и наглой группировки, которая решила «снять сливки» с чужой, хорошо отлаженной схемы. Они не создатели. Они — паразиты. Очень наглые паразиты.              Александр Волков первым нарушил молчание, его глаза горели.       — Крымская группа! Те, что связаны с убийством Семёнченко! Они не просто марионетки, они решили играть в свою игру!              — Именно, — кивнул Академик с видом эксперта, подтверждающего догадку ученика. — Они почувствовали слабину, поняли, что кукловод далеко, и решили урвать свой кусок. Их мотив — не стратегия а банальная жадность. И именно их жадность их и выдаёт.              Давид Маркович хмуро изучал документы. Всё сходилось. Всё было логично, подкреплено цифрами. Это был первый по-настоящему живой след за долгие недели. Но внутри него снова зашевелилось то самое смутное чувство. Слишком удобно. Слишком вовремя. Словно кто-то подсказал отличный ход в безнадёжной партии.              — Почему мы это раньше не видели? — хрипло спросил он.       — Потому что Вы искали сложное, — парировал Академик, разводя руками. — А ответ часто лежит на поверхности. Вы смотрели на лес, а не на деревья. И, признаться, — он с лёгкой, извиняющейся улыбкой посмотрел на Зайцева, — без ваших архивов я бы тоже не смог этого сделать.              Зайцев, польщённый, кивнул, хотя понятия не имел, о каких именно «архивах» идёт речь.              Кира смотрела на «Антона Сергеевича» с открытым восхищением. Он сделал это! Он нашёл то, что они неделями не могли найти!       — Значит, нам нужно давить на крымских? — выдохнула она.              — Мне кажется, это единственно верный путь на данный момент, — заключил Академик, снова надевая очки. — Они — слабое звено. Они не дисциплинированные солдаты большого плана, они жадные бандиты. Они обязательно допустят ошибку. Нужно лишь заставить их нервничать. Провести несколько точечных задержаний по месту разгрузки, поднять шум в местной прессе. Они запаникуют и либо начнут метаться, выдав себя с головой, либо побегут к своему куратору, и мы выйдем на следующее звено.              Его план был безупречен с оперативной точки зрения. Абсолютно логичен. И он приносил Академику двойную выгоду. Во-первых, он уводил героев в нужном ему направлении — на крымскую группу, ту ее часть, которая отказалась ему подчиняться и которую он хотел «почистить». Пусть КГБ и МВД сделают эту грязную работу за него. А во-вторых, он укреплял свой статус гениального аналитика в глазах Киры и остальных.              Все в кабинете зашумели, задвигали стульями, начали обсуждать детали операции. Энергия, наконец, появилась. Появилась цель.              Академик скромно отошёл в сторонку, позволяя Александру Волкову и Давиду Гоцману отдавать распоряжения. Он смотрел на эту суету с холодным внутренним удовлетворением.              Он не просто водил их за нос. Он заставлял их с энтузиазмом бежать в том направлении, которое он им указал. И они были ему благодарны за эту возможность.              Он поймал на себе тяжёлый, задумчивый взгляд Гоцмана-старшего. Старый волк чуял неладное. Но против железной логики фактов, против всеобщего воодушевления и против блестяще разыгранной роли скромного гения он был бессилен.              Академик мягко улыбнулся ему и сделал небольшой, почти незаметный жест рукой, словно говоря: «Я же говорил, что помогу».       

      Кабинет Александра Волкова в здании КГБ. Неделя спустя.

      Стол был завален уже не бесполезными отчётами, а свежими, пахнущими типографской краской справками, картами и расшифровками телеграмм. Воздух гудел от новой, целеустремлённой энергии. Александр Волков, с всклокоченными волосами, но с горящими глазами, тыкал пальцем в карту, на которой были отмечены Крым, Кишинёв и Рига.       — Невероятно! — восклицал он, обращаясь к Кире и её отцу. — Этот москвич… он как будто рентгеном просвечивает эти схемы! Мы неделями бились как мухи об стекло, а он за несколько дней выдал нам три, понимаете, ТРИ новых направления! Да, мы там уже копали, но теперь...       Кира, сидя рядом, сияла. Она чувствовала личную причастность к успеху «Антона Сергеевича».       — Я же говорила, что у него нестандартный взгляд! Он видит систему там, где мы видим только разрозненные факты.       Давид Маркович молча курил свою вечную махорку, его взгляд был мрачным. Успехи были очевидны. По наводкам «аудитора» были проведены точечные обыски в Крыму. Наглые «любители снимать сливки» были взяты с поличным, один даже заговорил, пытаясь спасти свою шкуру. Поток компромата хлынул рекой.       Но именно это и смущало старого оперного. Слишком уж вовремя. Слишком точно.       В этот момент дверь кабинета открылась. Вошёл сам «виновник торжества». Академик выглядел усталым, но довольным. В руках он держал несколько свежих папок.       — Коллеги, извините, что задержался. Пришлось подождать очередную телеграмму из Риги, — он положил папки на стол с таким видом, будто это были не официальные документы, а свежеиспечённый хлеб. — И у меня для вас есть ещё кое-что. На этот раз — из Молдавии.       Все замерли. Академик открыл верхнюю папку.       — Анализируя финансовые потоки крымской группы, я наткнулся на аномалии в транзитных платежах через кишинёвский «Внешпосылторг». Очень изящная схема отмывания через фиктивные контракты на поставку сельхозпродукции в страны СЭВ. Локальная группировка, действует в сговоре с местным партаппаратом. Очень уверенно себя чувствуют. — Он бросил многозначительный взгляд. — Похоже, они тоже считают, что кукловод далеко и не достанет.       Он переложил эту папку и открыл следующую.— А это — из Риги. Нашёл любопытные нестыковки в портовых документах. Часть контейнеров, идущих под погрузку для «Прогресс-Инвеста», проходит двойную таможенную очистку. Сначала — официальную, а потом — неофициальную, через частный склад на территории порта. Разница в объёмах… колоссальная. Работает местная, очень хорошо законспирированная группа. Чувствуется почерк профессионалов. Возможно, даже с прибалтийскими корнями.       Он откинулся на спинку стула, снял очки и устало протёр переносицу.— Картина, коллеги, вырисовывается сложная. Мы имеем дело не с единой монолитной структурой, а с сетью полунезависимых группировок, каждая из которых пытается урвать свой кусок от большого пирога, прикрываясь одной общей, хорошо продуманной, схемой. Они как раковые метастазы. И бороться с ними нужно точечно.       Александр Волков уже лихорадочно записывал что-то в свой блокнот.— Я немедленно оформлю сводный отчёт для Москвы! Юрию Владимировичу нужна эта информация! Это же прорыв!       Академик сделал скромный жест рукой.— Я лишь соединил разрозненные точки. Вся информация добыта вами, местными специалистами. Я лишь… помог увидеть общую картину.       Это была идеальная ложь. Он подбрасывал им абсолютно реальные, проверяемые данные о своих же конкурентах и непокорных вассалах. Кишинёвская и рижская группировки давно вышли из-под его контроля, решив, что могут играть в свою игру. Теперь он убивал двух зайцев: очищал свои ряды от ненадёжных элементов и укреплял доверие к себе со стороны героев.       Вечером того же дня специальный шифрованный пакет ушёл в Москву, лично на имя Председателя КГБ СССР Ю. В. Андропова.       

Кабинет Ю. В. Андропова, Москва. Два дня спустя.

      

      Андропов, бледный и подтянутый, читал отчёт, привезённый курьером из Одессы. Его худое, аскетичное лицо оставалось непроницаемым, но глаза за стеклами очков горели холодным огнём.       Перед ним лежало разоблачение трёх крупных коррупционных группировок, разоблачение, подкреплённое железобетонными доказательствами. И всё это — результат работы оперативной группы в Одессе при поддержке скромного аудитора из Минфина.       Он отложил папку и нажал кнопку селектора.       — Немедленно подготовьте проект постановления по ликвидации коррупционных схем в Крымской, Молдавской и Прибалтийской ССР. За основу взять материалы товарищей Волкова и Гоцманов из Одессы. Меры принять самые жёсткие. Без предупреждения.       Он отпустил кнопку и снова взглянул на отчёт. На этот раз на его губах появилось нечто вроде холодной, одобрительной улыбки. Операция «Сапфир» набирала обороты. Он получал идеальный предлог для зачистки не только в центре, но и на местах.       

Номер в «Лондонской». Той же ночью.

      Академик стоял у окна, глядя на ночной порт. В руке он держал бокал виски. Ида молча протянула ему свежую шифровку.       Он пробежал её глазами. Это был краткий отчёт об реакции Андропова. Фраза «меры принять самые жёсткие» была подчёркнута.       Академик медленно выдохнул. Он не стал улыбаться. Он просто поднял бокал в тосте за тёмное зимнее небо.       — Наконец-то, — произнёс он тихо. — Наконец-то эти провинциальные выскочки поймут, что нельзя безнаказанно красть у того, кто ворует у всех. И что хозяин всегда найдёт способ навести порядок. Даже чужими руками.       Он отпил виски, чувствуя холодную удовлетворённость.       Он не потратил ни копейки, ни пули. Он просто подбросил нужную информацию в нужные руки. И машина советской репрессивной системы, скрипя и лязгая, поехала в нужном ему направлении, чтобы раздавить его врагов. Это было не просто изящно. Это было по-хозяйски.       А в Одессе Кира, Александр и Давид Маркович поднимали за него скромные стопки, искренне веря, что нашли самого ценного союзника в своей жизни. Они и не подозревали, что празднуют победу своего злейшего врага.       

      Набережная Одессы. Поздний вечер.

      

      Ида и Чекан шли неспеша под руку, как самая обычная пара туристов или состоятельных гостей города. Морозный воздух щипал щёки, огни порта отражались в чёрной воде. Но их лица были серьёзны, а мысли далеки от романтики.              — Он заигрался, — тихо, почти шёпотом, произнесла Ида, прижимаясь к руке Чекана чуть сильнее. — Эта девочка… этот Гоцман… Он наслаждается процессом. Как гурман. Но даже лучший гурман может подавиться костью.              Чекан молча кивнул. Его могучее молчание было красноречивее любых слов. Он смотрел вперёд на тёмный горизонт, его взгляд был тяжёлым, как свинец.       — Риск излишен, — наконец выдавил он. — Старый волк чует. Не понимает, но чует. Надо отвести глаза. Надо создать шум.              Ида остановилась, будто чтобы полюбоваться видом. Её умственный механизм, столь же точный, как и у Академика, работал на полную мощность.       — Шум… — протянула она. — Им нужен криминал. Явный, дерзкий, бессмысленный. Чтобы старый Гоцман забыл про тихие бухгалтерские схемы и побежал тушить пожар. Чтобы все его УГРОвские побежали.              Она повернулась к Чекану, и в её глазах вспыхнул холодный, почти безумный огонёк.       — Помнишь тех ублюдков из Кишинёва? Которые хотели доказать, что они круче всех? Которые с ноября сидят без дела и ждут любого приказа, лишь бы пострелять?              Чекан медленно кивнул. Тень улыбки тронула его каменные черты.       — Санта-Клаусы.              — Именно, — лицо Иды озарила хищная улыбка. — Пусть наряжаются в красные колпаки и белые бороды. И пусть устроят в городе маленький ад. Не грабежи. Не кражи. Только убийства. Случайные, бессмысленные, жестокие. Чтобы по всему городу стоял вой сирен и паника. Чтобы все забыли про рыбные консервы и списанное имущество.              Они снова пошли, их разумы уже работали синхронно, выстраивая детали.       — Но его надо предупредить, — сказал Чекан. — Чтобы не спутал с чужой игрой.              — Предупредим, — Ида достала из кармана крошечный блокнот и ручку. — Старым способом. Телеграмма от «дедушки». О заморозках в Москве.              Они обменялись взглядом полного взаимопонимания. «Дедушка» — их условный код для экстренных сообщений, означающих, что один из них начинает автономную игру без прямого приказа, но на общее благо. «Заморозки» — необходимость быть настороже и готовым к любым неожиданностям со стороны своих же.       

       Номер в «Лондонской». Ночь.

             Академик допивал свой ночной кофе, просматривая свежие сводки, когда в дверь постучали. Вошёл посыльный из порта — один из их людей — и вручил ему телеграмму.              «ДОРОГОЙ ВНУК ОСТЕРЕГАЙСЯ ЗАМОРОЗКОВ В МОСКВЕ ЧЕРЕЗ ДВЕ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕДУШКА».              Академик прочёл её дважды. Сначала на его лице появилось лёгкое недоумение, потом — мгновенная, холодная ясность. Уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. Он прекрасно знал этот код. Ида и Чекан выходили на сцену.              Он сжёг телеграмму в пепельнице, наблюдая, как бумага скручивается в чёрный пепел. Он не знал, что именно они задумали. Но он знал их. Значит, план будет дерзким, эффективным и абсолютно отвлекающим. И ему теперь нужно было быть готовым ко всему.              Он подошёл к окну, глядя на спящий город. Где-то здесь, в этой ночи, его верные соратники уже запускали свой механизм. Скоро в Одессе запоют совсем другие песни. И старый Гоцман забудет о тихом, умном московском аудиторе. Он будет бегать по тёмным улицам, ловя призраков.              Академик позволил себе тихий, одобрительный смех. Его команда была безупречна. Они не просто слепо подчинялись. Они думали, предвосхищали, действовали на опережение. Это наполняло его гордостью. Ида и Чекан видели его слабость — его интеллектуальный азарт, его увлечённость игрой с Гоцманами — и мягко, но эффективно страховали его.              Теперь ему оставалось только одно: продолжать играть свою роль и с интересом наблюдать за тем, какой хаос наведут его преданные соратники. И быть готовым использовать этот хаос для своего следующего хода. Игра входила в новую, ещё более непредсказуемую фазу. И это было прекрасно.