Глава тридцать третья: Счастливого нового года и Рождества

             Идиллия закончилась. Кабинет, ещё вчера напоминавший штаб стратегов, сегодня превратился в эпицентр хаоса. Звонили телефоны, хлопали двери, голоса срывались на крик. Давид Маркович, с лицом, налитым свинцовой усталостью, вскрикивал в трубку:              — Какого чёрта?! Опять?! На Французском бульваре? И тоже в этом… в этом идиотском колпаке?!              Он швырнул трубку и с силой провёл рукой по лицу. За ночь в городе произошло три жестоких, абсолютно немотивированных убийства. Жертв заставали врасплох — дворника, подвыпившего студента, женщину, возвращавшуюся с ночной смены. Их не грабили. Им не мстили. Их просто убивали. И единственная деталь, которая связывала все преступления — свидетельские показания о человеке или людях в красных колпаках и с белыми бородами. Как капиталистические Санта-Клаусы, будь они неладны.              Дверь распахнулась, ворвалась Кира, её лицо было бледным от недосыпа и адреналина.       — Папа, я только из седьмого отдела. Там тоже… Та же история. Следы от крупного калибра. Профессионалы. Но без мотива. Полный бред!              Вслед за ней в кабинет вошёл Александр Волков, его обычно бесстрастное лицо искажено гримасой ярости и недоумения.       — Это что, чёрт возьми, такое?! Кто-то объявил охоту на людей в Одессе? В канун Старого Нового года?! Это провокация!              Давид Маркович поднял на него воспалённые глаза.       — Провокация? Нет, майор. Это диверсия. Кто-то очень умный и очень жестокий запустил в городе маховик безумия, чтобы отвлечь нас. Чтобы мы бегали как угорелые, туша пожар, пока где-то в тишине делается главное дело.              Он тяжко поднялся из-за стола и подошёл к карте города, утыканной новыми, кровавыми флажками.       — Всё. Про «Рыбснаб», про Крым, про ваши схемы — всё на потом. Все свободные сотрудники — на эти убийства. Все! Пусть Коваль и Петренко поднимают всех своих осведомителей. Кто заказал эту бойню? Кому выгоден этот цирк?              В этот момент в кабинете появился курьер из почтовых и вручил Кире перехваченную телеграмму. Она машинально вскрыла конверт, пробежала глазами и её лицо вытянулось.       — Папа… Саш… Посмотрите.              Она протянула листок Гоцману. Тот прочёл вслух, и его голос стал опасным и тихим:       «ДОРОГОЙ ВНУК ОСТЕРЕГАЙСЯ ЗАМОРОЗКОВ В МОСКВЕ ЧЕРЕЗ ДВЕ ТРИ НЕДЕЛИ ДЕДУШКА».              — Что это? — опешил Александр.       — Это, майор, — Гоцман медленно смял телеграмму в кулаке, — намёк. Намёк очень наглый и очень умный. Кто-то знает, что мы получили информацию из Москвы о готовящейся чистке. И кто-то предупреждает нас, что через две-три недели здесь будет жарко. Очень жарко. А пока… пока они отвлекают нас клоунадой с убийцами в колпаках.              Он швырнул комок бумаги в угол.       — Работают профессионалы. Холодные, расчётливые ублюдки. Они играют с нами.              Кира с тоской посмотрела на залитый утренним солнцем город. Где-то там был он. Антон Сергеевич. Умный, спокойный, единственный лучик разума в этом хаосе. Она вдруг страстно захотела увидеть его, услышать его голос, его аналитичный, взвешенный взгляд на это безумие.              — Может, стоит посоветоваться с Антоном Сергеевичем? — тихо предложила она. — У него нестандартное мышление. Может, он увидит в этом какой-то смысл?              Гоцман-старший резко обернулся к ней, и в его глазах вспыхнула такая яростная, отчаянная догадка, что она отшатнулась. Он посмотрел на смятый листок, на карту, на дочь.       — Нет, — прохрипел он. — Он аудитор. Его дело — цифры. А это… это наше, грязное, оперативное дело. Мы справимся сами.              Но в его голове, наконец, щёлкнуло. Слишком удобно. Слишком вовремя. Появляется умный москвич — и город погружается в хаос, отвлекающий от его единственного дела. «Остерегайся заморозков». А что, если предупреждение было не им? А что, если это предупреждение загадочному кукловоду? От своих же людей?              Он посмотрел в окно, и ему почудилось, что он видит на набережной высокую, спокойную фигуру человека, смотрящего на его здание. Фигуру, которая знает гораздо больше, чем говорит.              Он отогнал эту мысль. Она была слишком чудовищной. Слишком невероятной.              — Все свободные — на улицу! — рявкнул он, ломая ход своих мыслей. — Найти этих забугорных Дедов Морозов! Живыми или мёртвыми!              Он снова стал начальником УГРО, тушащим криминальный пожар. Но в глубине души старый волк впервые не просто почуял опасность. Он начал смутно понимать её масштаб. Игра велась на уровне, который он едва ли мог вообразить.       

      Номер в «Лондонской». Полдень.

             Академик стоял у окна, читая утреннюю прессу. Заголовки кричали об «атаке маньяков-убийц». На его столе лежала та самая телеграмма от «дедушки». Он не сжёг её. Она была ему слишком дорога как доказательство гениальности его команды.              Ида, попивая кофе, смотрела на него с лёгкой улыбкой.       — Ну что, maestro? Наши «подарки» произвели нужный эффект?       — Эффект превзошёл все ожидания, — беззвучно рассмеялся Академик. — Гоцман снял всех людей с нашего дела. Бегает по городу, ищет людей в красных колпаках. Андропов в ярости, требует результатов по убийствам. Наши крымские, кишинёвские и рижские «друзья» забыты. Идеально.              Чекан, чистящий у окна свой пистолет, хрипло произнёс:       — Старик что-то понял. Про телеграмму.       — Пусть понимает, — пожал плечами Академик. — Он всё равно ничего не докажет. Это лишь добавит ему адреналина. Сделает игру острее.              Он отложил газету.       — Ваш ход был блестящим. Вы не просто отвлекли их. Вы посеяли хаос и паранойю. Вы заставили их бояться собственной тени. Теперь они будут искать не архитектора, а сумасшедшего режиссёра. И это даст нам те самые две-три недели, чтобы завершить всё здесь и бесшумно исчезнуть.              Он подошёл к Иде, взял её руку и поднёс к губам в почтительном, благодарственном жесте.       — Вы — моё самое грозное оружие. И моё самое надёжное спасение.              За окном, на улицах Одессы, гремели сирены. Начиналась охота на призраков, которых создали он и его верные соратники. А настоящий архитектор хаоса стоял у окна дорогого номера, пил кофе и с холодным любопытством наблюдал за тем, как горит зажжённый им же пожар.              

      Штаб-квартира оперативной группы. Вечер следующего дня.

      

      Адреналин сменился вымотанной, липкой усталостью. Карта Одессы теперь напоминала поле боя, утыканное алыми флажками бессмысленных смертей. Давид Маркович, осунувшийся за сутки, смотрел на неё стеклянным взглядом. Александр Волков, стиснув зубы, составлял очередной шифрованный отчёт для Москвы, где приходилось признавать полный провал в поимке «рождественских маньяков».              Вдруг дверь распахнулась. На пороге стоял Антон Волков. На его лице не было и тени вчерашней интеллектуальной отстранённости. Он выглядел сосредоточенным, даже суровым. В руке он сжимал папку.              — Прошу прощения, что без предупреждения, — его голос, обычно бархатный, сейчас резал воздух, как лезвие. — Я не мог остаться в стороне. То, что происходит — это не просто безумие. Это система.              Все подняли на него глаза. Кира — с надеждой, Гоцман — с тяжёлым, подозрительным взглядом, Волков — с усталым интересом.              — Я не спал всю ночь, — продолжил Академик, бросая папку на стол. — Я анализировал места убийств, время, показания свидетелей. И я нашёл закономерность. Вернее, её отсутствие.              Он открыл папку. Внутри лежали не бухгалтерские отчёты, а карта города с нанесёнными сложными геометрическими фигурами и графики.       — Случайный выбор жертв и мест — иллюзия. Это тщательно спланированная операция по дестабилизации обстановки в городе. Обратите внимание: каждое убийство происходит ровно в том районе и в то время, когда патрули УГРО или КГБ максимально удалены от места следующего запланированного обыска или операции по нашему основному делу.              Он тыкал пальцем в точки на карте, и у Александра Волкова пошли мурашки по коже. Это была правда. Они каждый раз опаздывали, каждый раз оказывались не там, где нужно, потому что их силы уходили на зачистку последнего кровавого следа.              — Кто-то обладает информацией о наших планах, — голос Академика стал зловеще тихим. — Кто-то знает график наших передвижений. И использует это, чтобы держать нас в постоянном напряжении, не давая сфокусироваться на главном. Эти убийства — не цель. Это инструмент. Дымовая завеса.              Давид Маркович медленно поднялся. Его усталость как рукой сняло. Он подошёл к карте и стал смотреть на неё так, как будто видел её впервые.       — Информацию о графике… — он обвёл взглядом кабинет, — имеют только здесь. В этом кабинете.              В воздухе повисло тяжёлое, густое молчание. Предательство? В своей команде? Каждый невольно посмотрел на другого.              — И есть вторая закономерность, — Академик нарушил паузу, его голос вновь приобрёл оттенок академической отстранённости. — Телеграмма. «Заморозки в Москве». Я проверил. Такой шифр использовался одной очень старой, считавшейся давно забытой, группой контрабандистов ещё в пятидесятые. Их называли «Деды». Они специализировались на сокрытии следов, на создании альтернативных реальностей для отвода глаз. Их почерк… — он сделал многозначительную паузу, — их почерк — это именно такой, изощрённый, театральный абсурд.              Он лгал. Он лил воду на мельницу своих же подозрений, мастерски смешивая правду — про утечку информации — с абсолютным вымыслом про «Дедов». Он направлял их подозрения в нужное русло — в прошлое, в мифы, в призраков.              — «Деды»? — скептически хмыкнул кто-то из замов Зайцева. — Да они же все по-умирали ещё при Сталине!              — Или все так думали, — парировал Академик. — А что, если кто-то возродил их методы? Воспользовался их старой сетью, их шифрами? Ведь что может быть лучше прикрытия, чем легенда, которую все считают мёртвой?              Кира смотрела на него, затаив дыхание. Он был гением. Пока они бегали по городу, он сидел и думал. И нашёл ответ там, где они даже не искали.              Александр Волков резко повернулся к Зайцеву.       — Полковник! Немедленно поднять все архивы пятидесятых-шестидесятых по этой группе! Всех, кто с ними хоть как-то соприкасался! Всех, кто мог остаться в живых!              Зайцев, бледный, кивнул и бросился к телефону.              Давид Маркович не сводил с Академика своего тяжёлого взгляда. Всё было логично. Слишком логично. Слишком гладко. Как будто подсказано. Его внутренний вой снова затих, уступая место леденящему душу прозрению. Этот человек не просто помогал им. Он вёл их. Он водил их за нос, подсовывая им готовые ответы, которые уводили всё дальше и дальше от правды.              Но он не мог ничего сказать. Не мог возразить. Потому что предложенная версия была блестяща. Потому что она давала им хоть какую-то точку опоры. Потому что все вокруг уже хватались за неё, как за соломинку.              Академик поймал его взгляд и чуть заметно, почти по-дружески, кивнул. Мол, я понимаю, как вам тяжело. Я здесь, чтобы помочь.              Это был самый изощрённый из всех его ударов. Он не просто отвлекал их. Он возглавил их расследование по поимке… самого себя. И все были ему за это благодарны.              Телефон на столе Гоцмана резко зазвонил. Он взял трубку, выслушал и медленно опустил её.       — Ещё одно, — сказал он глухо. — На этот раз у оперного театра. Охранник. И… на месте оставлена записка.              Все замерли.       — Что в записке? — сорвавшимся голосом спросил Александр.              Гоцман посмотрел прямо на Академика.       — «С Новым годом, правдорубы. Дедушки».