Глава тридцать четвертая: Шах.

      

      Заброшенный склад в районе Пересыпи. Ночь.

             Операция была проведена с ожесточённой, мстительной точностью. Информация от «осведомителя» — который на самом деле был одним из людей Чекана, умело внедрённым в среду кишинёвских отморозков, — оказалась стопроцентной. Банда из семи человек, успевшая за неделю терроризировать весь город и перебить не мало народу, была заблокирована на своём же укрытии.              Штурм был коротким и яростным. Бойцы УГРО, месяцами копившие злость на бумажную волокиту, выплеснули всю ярость на живых, осязаемых врагов. Грохот выстрелов, крики, хруст прикладов о кости — всё слилось в единую симфонию возмездия.              Академик наблюдал за операцией из тёплого салона служебного «УАЗа» вместе с Александром Волковым. Он сидел неподвижно, его лицо в свете вспышек снаружи было бесстрастной маской эксперта.              — Видите? — сказал он тихо, не отрывая взгляда от окон. — Профессионалы не стали бы укрываться в таком месте. Ни одного запасного выхода. Тактически безграмотно. Это не солдаты, Александр. Это пушечное мясо. Наёмники, которых прислали на убой, чтобы отвлечь нас.              Волков, сжимая в руке рацию, лишь кивнул, с облегчением видя, что кошмар с «Санта-Клаусами» наконец-то заканчивается.              Через двадцать минут всё было кончено. Шестеро убиты в перестрелке, один, раненый, захвачен живым. Давид Маркович Гоцман, в расстёгнутом кителе, с лицом, испачканным копотью и кровью, подошёл к машине. Он выглядел старым, смертельно уставшим, но в его глазах горел огонь.              — Всё. Конец цирку, — его голос хрипел от напряжения. — Один живой. Будем выяснять, кто его нанял.              Из темноты к группе оперативников подошла Кира. Она не участвовала в штурме, но была на передовой, координируя действия снаружи. Её взгляд сразу же нашёл Академика в салоне машины. В её глазах читалось облегчение, гордость за отца и… восхищение тем, кто сидел рядом с Волковым.              Академик вышел из машины, поправив очки. Он подошёл к Гоцману и протянул ему металлическую флягу.       — Давид Маркович. Примите. Вы это заслужили.              Гоцман взял флягу, отпил большой глоток коньяка и с силой выдохнул. Он посмотрел на Академика, и в его взгляде была странная смесь благодарности и не отпускающей тени безмолвного подозрения.       — Твоя информация по «Дедам»… она сработала. Спасибо.              — Я лишь сложил два и два, — скромно ответил Академик. — Сделали всё вы. Вы и ваши люди.              В этот момент к ним подтащили раненого бандита. Это был молодой, испуганный парень с пустым взглядом. Гоцман грубо схватил его за подбородок.       — Кто тебя нанял? Говори!              Парень что-то бессвязно забормотал про «человека в чёрном», про деньги, переданные через третьи руки, про задание «сеять панику».              Академик слушал это с видом учёного, изучающего редкий экземпляр насекомого. Внутренне он мысленно аплодировал Иде и Чекану. Они всё продумали до мелочей. Наёмники не знали настоящих заказчиков. Цепочка была чиста.              Волков, подойдя, мрачно заключил:       — Стандартная схема. Нанятые мускулы. Заказчика мы здесь не найдём.              — Но мы его найдём, — твёрдо сказал Гоцман, отпуская бандита. — Теперь мы вернёмся к нашему главному делу. С новыми силами.              Все почувствовали прилив энергии. Кошмар закончился. Они победили. Они были единой командой.              Академик, стоя в кругу этих усталых, но воодушевлённых людей, был своим. Героем. Гением, чей аналитический ум помог спасти город.              Никто не видел, как его взгляд на секунду задержался на тёмном силуэте далёкой «Нереиды», стоящей на рейде. Никто не знал, что настоящие архитекторы этого хаоса — его верные соратники — наблюдали за развязкой из своего номера в «Лондонской», с лёгкой усмешкой оценивая эффективность операции по ликвидации собственных же «расходных материалов».              И уж точно никто не мог подумать, что сам «Антон Сергеевич Волков», скромный московский аудитор, не имел к этой кровавой интриге ровно никакого отношения. Он лишь мастерски воспользовался её плодами, чтобы ещё глубже внедриться в доверие к тем, кого собирался уничтожить.              Он обменялся с Кирой лёгким, тёплым взглядом. Пожал руку Гоцману. Кивнул Волкову.              Он был чист. Абсолютно. И от этого он становился ещё опаснее.       

      Оперативный штаб в здании КГБ. Несколько дней спустя.

             Адреналин после ликвидации «рождественских маньяков» постепенно сменился новым, ещё более гнетущим напряжением. Карта коррупционных схем снова висела на стене, но теперь рядом с алыми флажками убийств появились новые отметки — жёлтые, обозначавшие зацепки, добытые во время хаоса.              Именно на одну из таких жёлтых меток — в районе порта — сейчас смотрел Давид Маркович. Его взгляд был тяжёлым, как свинец.              — Пока мы бегали по всему городу за этими… клоунами, — он с силой ткнул пальцем в точку на карте, — на складе №17 в порту произошла «внеплановая инвентаризация». Сгорели все документы, связанные с отгрузками для «Прогресс-Инвеста» за последний квартал. Случайное возгорание, конечно же.              Александр Волков мрачно хмыкнул:       — Удобное совпадение. Очень удобное.              Кира, всё ещё находящаяся под впечатлением от «спасительного» анализа Академика, пыталась найти логику:       — Может, это и правда случайность? Паника, неразбериха… кто-то курил в неположенном месте…              — В моей жизни, Кирусь, не бывает таких случайностей, — оборвал её отец. Его голос звучал устало, но непоколебимо. — Это была не диверсия. Это была… зачистка. Пока мы отвлекались, кто-то спокойно подтёр за собой следы.              В дверь постучали. Вошёл Антон Волков. Он нёс стопку свежих бумаг, но на его лице читалась лёгкая озабоченность. Он уже успел узнать о пожаре.              — Я только что разговаривал с начальником портовой охраны, — сообщил он, кладя бумаги на стол. — Официальная версия — нарушение правил противопожарной безопасности. Но есть одна деталь… — он сделал паузу, привлекая всеобщее внимание. — За час до возгорания на склад приходил человек с предписанием от… УКГБ. На повторную проверку документов.              В кабинете повисла гробовая тишина. Все взгляды медленно повернулись к полковнику Зайцеву. Тот побледнел как полотно.              — Это… это невозможно! — выдохнул он. — Я не отдавал такого приказа! Никто из моих людей…              —Значит... предписание было поддельным, — мягко уточнил Академик, снимая очки и устало протирая переносицу. — Очень качественно подделанным, раз начальник не сумел распознать обман. Бланк, печати… Всё на месте. Работа профессионалов, имевших доступ к образцам.              Он снова надел очки и посмотрел на собравшихся. Его взгляд был серьёзен и полон тревоги, которую он испытывал совершенно искренне. Ида и Чекан, убирая «кишинёвских» отморозков, действовали слишком грубо и вызвали непредвиденный эффект — они задели интересы другой, куда более важной для Академика игры. Теперь ему приходилось латать бреши в своей же собственной безопасности.              — Это меняет дело, — тихо произнёс Александр Волков. — Если у кого-то есть доступ к нашим бланкам и печатям… Это означает, что утечка идёт отсюда. Из этого здания.              В воздухе снова запахло предательством. Но на этот раз — не мифическим, а самым что ни на есть реальным.              Академик воспользовался моментом.       — Коллеги, я вынужден констатировать: наше положение стало крайне уязвимым. Мы имеем дело с противником, который не только обладает огромными ресурсами, но и имеет доступ к самой охраняемой информации. Мои прежние рекомендации… — он с сожалением развёл руками, — мои прежние рекомендации, увы, основывались на неполных данных. Значит, эти... санта-клаусы были лишь отвлекающим маневром, существует кто-то другой. Кто-то, кто пользуется нашими же методами против нас.              Он мастерски развернул ситуацию на 180 градусов. Он не отказывался от своей старой версии — он «уточнял» её, подставляя под удар уже не мифических «Дедов», а реальных, но абсолютно невинных людей из местного КГБ. Он сеял семена паранойи и недоверия внутри аппарата, зная, что это самый верный способ парализовать любую эффективную работу.              Давид Маркович молча наблюдал за ним. Его старый оперативный нюх снова забил тревогу. Слишком гладко. Слишком удобно. Сначала он предлагает одну версию, которая ведёт в тупик. Потом, когда эта версия даёт сбой, он предлагает новую, ещё более пугающую. Он не решает проблемы — он их создаёт. И все ему верят. Все, кроме него, старого волка.              Но сказать что-то вслух он не мог. Не имел права. Потому что против железной логики и «фактов», которые подсовывал им этот московский гений, у него не было никаких доказательств. Только звериное чутьё.              — Что вы предлагаете? — спросил он, и его голос прозвучал устало и глухо.              — Я предлагаю ужесточить режим секретности, — немедленно откликнулся Академик. — Все дальнейшие обсуждения — только здесь, в этом кабинете, только среди нас. Все документы — под двойной контроль. И… — он сделал многозначительную паузу, — мне кажется, нам стоит временно заморозить все активные действия. Наблюдать. Ждать, пока противник, уверенный в своей безнаказанности, не совершит ошибку.              Это был гениальный ход. Он предлагал им добровольно надеть на себя смирительную рубашку. Закрыться в четырёх стенах и ничего не делать. А тем временем его настоящие операции шли бы своим чередом.              Александр Волков, Зайцев, даже Кира — все молча кивали. План выглядел разумным. Единственно верным в сложившейся ситуации.              Только Давид Маркович видел в этом капкан. Но он был единственным, кто его видел. И он был бессилен его избежать. Он мог только смотреть, как его дочь смотрит на этого человека с обожанием и доверием. Как его коллеги видят в нём спасителя.              Он медленно опустился на стул и потянулся к пачке махорки. Его руки слегка дрожали.              Игра продолжалась. И Академик вёл её виртуозно, одним движением превратив свою небольшую неудачу в ещё более мощное наступление. Он не просто водил их за нос. Он заставлял их самих проситься на поводок.       

Номер в «Лондонской». Поздний вечер.

      Шторы были задёрнуты. Воздух гудел от напряжения, смешанного с холодной яростью. Академик медленно прохаживался по комнате, его лицо было каменной маской. Ида сидела, застывшая в кресле, а Чекан стоял у стены, его мощная фигура излучала готовность к действию.              — Он посмел, — тихо, почти шёпотом, произнёс Академик, останавливаясь у камина. Он сжал кулаки. — Старый волк посмел усомниться. Не открыто. Не вслух. Но он посмотрел на меня так, как смотрят на зверя в клетке. Он почуял. И это… это непростительно.              Он повернулся к ним. В его глазах горел тот самый холодный, беспощадный огонь, который видели лишь немногие.       — Он думает, что играет со мной в кошки-мышки. Он забыл, кто кот, а кто мышь. Пора напомнить. Напомнить лично.              Ида подняла на него взгляд. В её глазах читалась не жалость, а понимание и решимость.              — Риск огромный. Любое прямое действие против него…              — …будет выглядеть как трагическая случайность, — закончил за неё Академик. — Пока все бегают по городу, ищут призраков и предателей в своих рядах, начальник УГРО, уставший и измотанный, решил прогуляться вечерком у порта. На него напали бандиты. Случайные. Те самые, что ещё остались после недавней зачистки. Месть. Всё просто и… правдоподобно.              Чекан оттолкнулся от стены. Его глаза сузились.— Я сделаю это. Лично.       — Нет, — резко сказала Ида. — Слишком опасно. Тебя могут узнать.       — Его никто не видел живьём двадцать лет, — парировал Академик. — И он будет не таким, каким его помнит Гоцман. Но он будет достаточно собой, чтобы старик его узнал. Чтобы вспомнил всё. Чтобы ослеп от ярости и забыл обо всём на свете.              Он подошёл к Чекану, положил руку на его плечо.— Ты должен дать ему лишь намёк. Тень. Шепнуть одно имя. Моё имя. И исчезнуть. Он пойдёт за тобой. Он не устоит. Он побежит, как молодой пёс, забыв об осторожности, о возрасте, обо всём. А мы будем ждать его в том самом месте, где всё началось двадцать лет назад.              План был безумен и гениален. Они били в самую больную точку старого врага — в его гордость, в его незаживающую старую рану.              

Припортовая набережная. Два дня спустя. Поздний вечер.

      Давид Маркович Гоцман шёл тяжёлой, усталой походкой. Воздух был холодным и солёным. Он пытался очистить голову, выбросить из неё навязчивые мысли о московском аудиторе, о предательстве, о бессмысленной бойне. Он шёл, уставившись в тротуар, не замечая ничего вокруг.       Из тумана перед ним возникла высокая, мощная фигура в длинном тёмном пальто и шляпе. Чекан прошёл совсем близко, на мгновение замедлив шаг. Их плечи едва не коснулись.              — Старик, ты стал медлительным, — прошептал незнакомец низким, хриплым голосом, который заставил похолодеть кровь в жилах Гоцмана. Голосом из кошмаров двадцатилетней давности. — Академик передаёт привет. Жалеет, что не может лично проводить тебя в последний путь.              Давид Маркович замер. Сердце его ёкнуло и застучало с бешеной силой. Он медленно поднял голову и встретился взглядом с парой холодных, насмешливых глаз. Лица не было видно в тени шляпы, но осанка, голос, сама аура… Он узнал. Узнал того, кого считал мёртвым или навсегда ушедшим.              — Чекан… — вырвался у него хриплый, невероятный звук.              Фигура незнакомца дёрнула плечом в усмешке и быстрым, неожиданно лёгким шагом стала удаляться в сторону тёмных, заброшенных складов.              Разум старого оперного работника кричал о ловушке. Но сердце, старый, неуёмный гнев, жажда мести за прошлые поражения и унижения — всё это смело все предосторожности. Он не думал. Он реагировал.              — Стой! — рявкнул он сорвавшимся голосом и рванулся в погоню.              Его ноги, ещё минуту назад такие тяжёлые, теперь несли его по неровному асфальту с прытью молодого бойца. Он видел лишь удаляющуюся тень, уходящую вглубь лабиринта из ржавых контейнеров и полуразрушенных зданий.              Он вбежал в тёмный проём одного из старых складов, хватая ртом воздух.— Выходи, подлец! Выходи и посмотри мне в глаза!       В ответ из темноты раздался спокойный, знакомый голос, который он слышал за своим новогодним столом:       — Он уже смотрит, Давид Маркович. Мы все на вас смотрим.              Это были последние слова, которые он услышал, прежде чем что-то тяжёлое и твёрдое со страшной силой обрушилось ему на затылок.              Тьма поглотила его без остатка.              Его тело мягко опустилось на пыльный бетонный пол. Из темноты вышли три фигуры. Академик, Ида и Чекан. Они смотрели на поверженного врага без злобы, с холодным, почти профессиональным любопытством.              — Отлично, — тихо произнёс Академик. — Теперь увезите его. Туда, где его ждёт… особый приём. Пора заканчивать эту партию.              Он повернулся и вышел на ночной воздух, оставив своих соратников делать свою работу. Его лицо в свете луны было спокойным и абсолютно безмятежным. Месть — это искусство. И он только что создал свой шедевр.                    

Роскошный салон яхты «Нереида». Ночь.

             В салоне царила неестественная, почти театральная атмосфера. Запах дорогого коньяка, дорогой кожи и морской соли смешивался с напряжением, витающим в воздухе. Давид Маркович Гоцман, всё ещё связанный, сидел в глубоком кожаном кресле. Напротив него, словно старые друзья, собравшиеся для неторопливой беседы, расположились Виталий Кречетов (Академик) и Чекан (Борис Крылов). Ида, как тень, стояла у барной стойки, наблюдая за происходящим с холодным спокойствием.              На низком столе между ними стоял хрустальный графин с выдержанным армянским коньяком и три бокала. Кречетов разлил напиток с изящными, отработанными движениями.              — Выпьем, Давид Маркович, — произнёс Кречетов, его голос звучал почти задушевно, но в глазах читалась ледяная насмешка. — За старые времена. За Одессу сорок шестого года. Помните?              Он поднёс бокал к носу, вдохнул аромат.       — Тогда всё было так… просто. Вы — герой-победитель, я — проклятый шпион. Чёрное и белое. Но жизнь, как этот коньяк, — сложна и многогранна. Она меняет вкус с годами.              Чекан молча взял свой бокал, его мощная лапища сжимала хрусталь с такой силой, что казалось, он вот-вот треснет. Он не пил, а почти вылил коньяк в себя, не отрывая мрачного взгляда от Гоцмана.              — Ты думаешь, мы монстры, Гоцман? — вдруг грубо прорычал Чекан, ставя пустой бокал на стол. — Мы — продукты войны. Ты воевал за свою идею. Мы — за свою. Только ваши идеи оказались сильнее. На время.              Кречетов мягко улыбнулся, поправляя очки.       — Борис несколько прямолинеен, но он прав. Абвер, Рейх… это была просто форма. Способ выжить в мире, который рушился. Мы были солдатами. Солдатами проигравшей стороны. Но это не значит, что наши идеи умерли. Они просто… эволюционировали.              Гоцман молчал, сжав зубы. Его взгляд переходил с одного на другого, полный ненависти и презрения.              — Вы — убийцы и предатели, — хрипло выдохнул он. — И не пытайтесь оправдаться.              — О, мы не оправдываемся, — парировал Кречетов. — Мы… объясняем. Исповедуемся, если хотите. Перед единственным человеком, кто мог нас понять. Кто был нашего уровня. Ведь именно ты, Давид, был нашим достойным противником. Не эти идейные комиссары, не тупоголовые чекисты. Ты.              Он отпил коньяка, его лицо стало задумчивым.       — Знаешь, что самое смешное? В той войне не было правых. Ты верил в Сталина, в светлое будущее. Я верил в старую Россию, которую вы уничтожили. Мы оба верили в призраков. И оба проливали за них кровь.              Чекан мрачно хмыкнул.       — Мне было плевать на твою Россию и на их Советы, Кречетов. Я воевал чтобы выжить. Чтобы быть сильным. Чтобы никто не мог мной командовать. А в итоге всегда был у кого-то на поводке. Сначала у немцев, потом у тебя.              — И поэтому ты бросил в меня гранату? — Кречетов повернулся к нему, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то опасное. — Потому что хотел сбросить поводок?              — Я хотел быть свободным, — угрюмо ответил Чекан. — С Идой. А ты снова поставил нам условие. Снова стал хозяином. Пусть мы и сумели тебя полюбить.              Этот диалог двух монстров, их странная, извращённая исповедь перед своей жертвой, была леденящей душу. Они обнажали перед Гоцманом свою натуру, свою извращённую философию, словно пытаясь оправдаться не перед ним, а перед самими собой.              — Вы сошли с ума, — прошептал Гоцман. — Вы живёте в мире призраков и обид.              — Нет, — мягко поправил его Кречетов. — Мы живём в мире, который вы создали. В мире, где выигрывает сильнейший. Где идеи — всего лишь прикрытие для власти и денег. Мы просто одними из первых это поняли. И научились этим пользоваться.              Он допил свой коньяк и встал.       — Но ностальгия — опасная роскошь. Прошлое мертво. Как и вы, Давид Маркович. Скоро вы станете ещё одним призраком из нашего прошлого.              С этими словами он кивнул Чекану. Тот подошёл к Гоцману, его лицо не выражало ничего, кроме холодной решимости. Исповедь окончилась. Настало время действовать.              Ида молча открыла дверь, ведущую на палубу, в ночную тьму...