Глава 6. На поиски голоса. Часть 1

      Тьма. Белая, бездонная, всепоглощающая.       Я открыл глаза… или, по крайней мере, мне так показалось. Вокруг не было ни «до», ни «после». Только мертвенная, беззвучная пустота, выжженная дотла. Я пытался ощутить свое тело, сделать шаг, издать звук — всё напрасно. Я был лишь точкой сознания, затерянной в нигде. Отчаянный зов Принцессы Луны утонул в вате небытия, не оставив даже намёка на эхо.       Тишину пронзил шёпот, едва различимый, словно дуновение из другого мира.       − Лёша…       Твайлайт?       − Лёша!       И тогда он появился — её силуэт, проступивший из белизны, словно призрачное видение. Прозрачный, невесомый, парящий в безвоздушной пространстве. Я из последних сил попытался сложить из безмолвия слово, крик, мольбу — но язык был тяжёл и неподвижен. Здесь я был нем. Совершенно и бесповоротно.       − Лёша, слушай! Слушай внимательно! − её голос звенел, как тонкое стекло, готовое треснуть. − Дойди до конца… Понимаешь? До самого конца! Найди меня. Найди Феникса!.. ЛЁША!       − ЛЁША!       Рывок. Резкий, как удар тока. Словно всё мироздание споткнулось и рухнуло.       Я вдохнул. Рвано, судорожно, с хрипом — будто впервые в жизни ощутил, что такое воздух. Казалось, камень вдавился в спину, а дрожь, исходящая от копыт Принцессы Луны, лежавших на моих плечах, отдавалась в каждом нерве.       − Принцесса? − мой собственный голос показался хриплым и непривычным.       − Хвала звёздам… − её шёпот был полон такого всепоглощающего облегчения, что его почти можно было потрогать. − Я… я всё сделала правильно.       − То есть?       − Мой учитель… − голос Луны дрогнул, − однажды сказал: если я ошибусь хоть на мгновение, хоть на йоту — сознание, в которое я проникну, исчезнет навсегда. Растворится, как сон. А я… я останусь внутри. Без единого шанса на возвращение.       Я медленно выдохнул, собирая себя по частям.       − Он, я смотрю, не умел шутить. − попытался я снять напряжение.       Её копыта, всё ещё лежавшие на моих плечах, сжались чуть сильнее.       − Он не шутил. − ответила Принцесса, и в её глазах читалась бездна давно забытого ужаса. − Никогда.       Не желая углубляться в мрачные размышления о том, что на самом деле значит «остаться внутри навсегда», я с усилием поднялся на ноги и огляделся.       Комнатой это назвать было нельзя. Мы стояли в белоснежном коридоре, который терялся в перспективе, уходя в абсолютную, гипнотизирующую бесконечность. Прямо от того места, где я только что лежал, начиналась череда дверей. Обычных, деревянных, лишённых всяких изысков. Ни ручек, ни номеров, ни намёка на индивидуальность. Если проследовать взглядом в одну сторону — их были сотни, будто страницы в колоссальном, забытом всеми фолианте. Если в другую — ни единой. Лишь идеально гладкая, глухая стена, белая и безликая, словно за ней не просто не было памяти, а не было вообще ничего.       − Так это и есть моё сознание? − пробормотал я, ощущая лёгкий укол разочарования. − Что ж… скудновато.       − А ты ожидал большего? − Принцесса Луна стояла рядом, её пронзительный взгляд скользил по стенам, впитывая каждую деталь этого странного места.       − Вообще-то, нет. Коридор и двери — довольно логичный и даже предсказуемый ход для входа в воспоминания. Почти классика.       − Да, − её голос прозвучал напряжённо. − Вот только мне не нравится вот это. − Она изящным движением копыта указала на пустую, слепую сторону коридора. − Почему здесь нет проходов? Ни одного. В старые воспоминания, в детство… куда-угодно.       Я беспомощно пожал плечами.       − Может… потому что я их попросту не помню? Они типа... стерты?       − Даже если ты их не помнишь, сознание всё равно обязано оставить какой-то след — Дверь, даже запертую наглухо, щель под ней, осколок образа… Хотя бы тень. А здесь… − её копыто описало дугу в воздухе. − ничего. Абсолютная, чистейшая пустота. Как чистый лист.       Я почувствовал, как по спине медленно и неспешно пробежал холодный, липкий мурашек.       − Эм… Ваши предположения?       Луна медленно, очень медленно повернулась ко мне. И в её бездонных, ночных глазах читалась уже не просто озадаченность. Читалась тревога. Глубокая и незнакомая.       − Я… сталкиваюсь с таким впервые.       − Эх... − я с обречённой покорностью вздохнул. − И сколько это будет продолжаться с мной?.. Ладно, не важно. − Я отряхнулся, пытаясь собраться с мыслями. − Прежде чем мы войдём в первое же воспоминание, я должен сказать кое-что. Прямо перед вашим появлением… здесь возникла Твайлайт.       − Твайлайт? − Луна насторожилась, её уши вздрогнули.       − Да. Только… − я попытался подобрать нужные слова. − я почти уверен, что это была не она. Не настоящая. Скорее, голос, принявший её облик. Не знаю почему, но он выбрал именно эту форму.       Луна замерла. Мордочка её окаменела, а в глазах застыла тяжёлая, безмолвная дума.       − Духи и сущности из иных слоёв бытия часто берут облик тех, кто нам дорог. Так им легче проникнуть в самую душу, найти слабое место, сломить волю… Возможно, этот «голос» следует той же тактике. Он что-то тебе сказал? Что именно?       − Ну... Велел дойти до конца. Найти его. И… найти Феникса.       Глаза Принцессы сузились, в них заплясали искорки холодного любопытства, смешанного с опаской.       − Любопытно… Что же он задумал? Какую роль в его планах играет эта древняя птица?       − Предлагаю просто начать наше путешествие, если вы...ты не против. − я поспешил перевести тему, не желая углубляться в пугающие догадки. − Теории теориями, но ответы, думаю, впереди.       − Согласна. Стоя на месте, мы не сдвинемся с мёртвой точки.       Луна решительно подошла к первой двери, самой близкой к той самой слепой стене. Она на мгновение замерла, будто прислушиваясь к тому, что скрыто за деревянной панелью, а затем осторожно толкнула её копытом.       Дверь подалась бесшумно.       Из-за порога хлынул свет. Не просто белый, а слепящий, абсолютный, почти осязаемый. Он был плотнее и ярче, чем призрачное свечение коридора, и заливал всё вокруг, не оставляя теней.       Луна, не колеблясь ни секунды, шагнула в эту сияющую пустоту — и её силуэт тут же растворился в ослепительном потоке.       Я последовал за ней — но не сразу. Инстинкт заставил меня замедлиться на самом пороге. Я протянул руку в светящийся проём, проверяя, не обожжёт ли он, не встретит ли невидимая баррикада. Но ничего. Ни тепла, ни холода, ни малейшего сопротивления. Только безмолвие, такое же густое и полное, как сам этот свет.       Сделав глубокий вдох, я переступил порог и вошёл внутрь.       

***

      Яркий свет растворился, уступив место зелёной траве и синему небу. Возникло то самое смутное чувство — словно возвращаешься в сон, который уже видел, и каждый его изгиб знаком до боли.       Снова тот самый холм. Снова знакомые, прописанные в памяти виды. Только на этот раз я смотрел не изнутри, а со стороны — на самого себя в прошлом. На то воспоминание, где я стоял здесь, вглядываясь в линию горизонта. Рядом, как бесстрастный часовой, замерла Принцесса Луна, её пристальный взгляд ловил каждую мелочь, каждое движение моего двойника.       − Твои воспоминания… − её голос прозвучал задумчиво и чуть тревожно, − они не просто стёрлись. Они… выбраны. Что ж… Чувствуется аккуратное, но безжалостное вмешательство третьего лица.       − Принцесса?       − Ох, прости. Просто задумалась. Наблюдала за тобой… вернее, за тем, как работает твоё мышление в этот момент. За тем, как ты мыслишь.       Меня будто слегка дернуло.       − Вы… слышите мои мысли?       − Лишь их отголоски. Те, что отпечатались в памяти особенно ярко, − успокоила она меня. − Обрывки фраз, вспышки удивления или догадок. Не более того.       − Ясно. − я кивнул, с лёгким облегчением и одновременно разочарованием.       Мой двойник тем временем тронулся с места и уверенно зашагал в сторону Понивилля. Мы последовали за ним, как беззвучные тени.       − Это место выглядит… необычно. − заметила я, окидывая взглядом окрестности.       Всё вокруг было размыто, словно нарисовано водой по мокрому стеклу. Дома, деревья, даже плывущие по небу облака не имели чётких контуров, расплываясь в дрожащем мареве.       − Сознание — не фотоаппарат. − пояснила Луна. − Оно не хранит весь мир целиком. Лишь то, что в тот момент казалось важным: ключевой предмет, имя, сильная эмоция. Всё остальное — лишь бледные фрагменты, намёки, тени. Именно поэтому, − она посмотрела на меня, − в том первом сне, когда ты попытался заглянуть в книги, страницы оказались пустыми. Ты не знал текста, значит, его там и не было.       − Это… многое объясняет, − пробормотал я, глядя на плывущий, как в тумане, Понивилль. − Спасибо.       Когда мы ступили на мостовую, на нее с телегой ступила синяя пони — и метнулась прочь, оставив за собой лишь след паники. За ней, грохоча колёсами, пронеслась тележка, едва не сбившая с ног моего двойника из прошлого.       − Чёрт возьми! Что это было?! − тогда, в тот миг, у меня вырвалось от чистейшего изумления.       Принцесса Луна, не отводя взгляда от убегающей фигурки, спросила тихо:       − Скажи, что будет дальше?       Я сглотнул, чувствуя, как в горле снова встаёт знакомый ком.       − Так… Прогулка по городу… всеобщая паника… встреча со Скуталу… и… смерть.       − Тогда, если ты не против, нам незачем задерживаться на каждом шаге.       И картина перед нами рванула, ускорилась, как плёнка на быстрой перемотке. Проплыли, смешавшись в цветные полосы, деревянные мосты и зелёные холмы. Мир застыл на узкой улочке Понивилля. В его центре — я. Застывший в том самом, последнем мгновении. Копьё, удерживаемое рогом белого единорога, уже прошло сквозь грудь. Я смотрел в его глаза — и не увидел в них ни гнева, ни ненависти. Они были просто… пустые. Бездушные. Как будто он убивал не живого существа, а всего лишь тень, мишень на упражнениях.       − Первая встреча. − тихо произнёс я, глядя на эту сцену. − Не с миром… а с его жестокостью. Не с магией — а со сталью. Встреча с тем, кто потом станет мне другом.       − Это… действительно тяжело, − голос Луны прозвучал без обычной царственности, почти по-человечески. − Чувствовать, как умираешь, даже не понимая, за что.       − Тогда я думал, что это конец.       − А оказалось — началом.       − Именно.       Едва эти слова слетели с моих губ, пространство перед нами дрогнуло. Прямо в воздухе, будто проступая сквозь дымку, материализовалась новая дверь — такая же простая и безличная, как все остальные.       − Воспоминание завершено. Пора идти дальше − констатировала Луна.       − Дамы вперёд. − по старой привычке отреагировал я, пропуская её жестом.       Она повернула голову и посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложил ей прыгнуть в пропасть.       − Хочешь остаться здесь навсегда, запертым в законсервированном моменте собственной смерти?       − Я… я просто стараюсь быть вежливым… − оправдался я, чувствуя, как глупо это прозвучало.       − Если я пройду первой, дверь закроется. И ты останешься. Навечно. Это не светский приём, а законы подсознания.       −Ой… Простите.       Больше не говоря ни слова, я решительно шагнул в зыбкий проём, оставив призрак собственной гибели позади.       

***

      И снова знакомые виды — но на этот раз искажённые, будто увиденные сквозь потоки дождя. Я в воспоминании стоял посреди городской площади, без устали выводя узоры на земле, разводя руками в отчаянных, повторяющихся жестах. Снова и снова. Я пытался объяснить. Пытался быть услышанным. Хоть кем-нибудь. Хоть как-то. Это была попытка избежать прежней участи — умереть снова, но на этот раз не в молчании, а в буре невысказанных слов.       − Для того, кто знает о своей силе, − тихо, почти медитативно произнесла Луна, наблюдая за этой безмолвной пантомимой, − ты удивительно настойчив. И терпелив.       − Правда?       − Разве, сталкиваясь с глухой, непробиваемой стеной, вы, люди, не ищете обход, а бьётесь в неё лбом снова и снова? Даже когда совершенно ясно — это бесполезно?       − Нет… Это, наверное, я — исключение… − я покачал головой. − Я даже не вспомню, почему так долго пытался. Что это было? Глупость? Слепая надежда?.. Или… самое настоящее безумие?       − Любой другой на твоём месте давно бы сбежал. Или сломался. Это правда.       − Но не я…       − Да... Не ты.       Она произнесла это не как упрёк, а как констатацию любопытного факта. В её глазах читалось не осуждение, а аналитический интерес.       − Вы же не хотите сказать, что я…       − Нет. Я этого не говорила, − она мягко, но неумолимо пресекла мысль об моей особенности. − Это ты хочешь услышать. А я лишь наблюдаю.       Молчание повисло между нами — не тягостное, но густое, заряженное невысказанными мыслями, как воздух перед грозой.       − Что же было дальше? − нарушила его Луна, возвращая нас к нити повествования.       − Дальше… − я с облегчением перевёл дух, отрывая взгляд от сцены собственного унижения. − Дальше был лес. И… Зекора.       

***

      Пейзаж снова переменился, сменив городскую суету на густую, дышащую прохладой чащу леса. Воспоминание застыло в трогательном и тихом моменте: я чуть ли не валялся перед Зекорой — не чудовищем из легенд, а живым существом. Я был растерянным, измученным до последней степени, почти рассыпающимся на части. А она смотрела на меня — и это был взгляд не подозрения, а глубокого, почти материнского понимания. Она видела не угрозу, не монстра, а того, кто безнадёжно потерялся, кто отчаянно не знает правил этого мира. И она протянула своё копыто. Простой, но самый важный жест. Возможно, потому что когда-то в прошлом, кто-то, преодолев страх, сделал то же самое для неё.       − Скажи, − голос Луны прозвучал так тихо, что его едва не заглушил шелест листьев, − когда ты наконец принял её помощь… что ты почувствовал сильнее: облегчение от появившегося шанса — или горькую, едкую иронию? Ведь тебе пришлось умереть столько раз, пройти через столько боли, лишь чтобы в конце концов кто-то наконец позволил тебе просто… отдохнуть.       Я на мгновение задумался, вновь переживая тот миг.       − Лёгкую иронию. Да. Но больше — надежду.       − В чём она была, эта надежда? − она смотрела на меня с неослабевающей серьёзностью.       − В том, что всё это время… я бился не в ту дверь. Я пытался кричать там, где никто не слушал. Доказывать силу там, где нужно было показать слабость. А теперь, наконец, появился шанс что-то понять. Научиться.       − Понимание — важнейшая из вещей. − кивнула Луна. − Без него мы чувствуем себя потерянными. Ненужными. Заброшенными в чужой мир по ошибке.       − Вы только что идеально описали моё состояние… на протяжении всего моего существования здесь. Ну, по крайней мере — очень обобщённо, но точно.       Я сделал паузу, глядя, как мой двойник в воспоминании с почтительным благоговением принимает из её копыт небольшую банку с лечебной мазью. Этот простой жест значил больше, чем все битвы.       − На следующий день она принесла мне детскую азбуку. Чтобы я выучил ваш язык. С неё, с этих корявых первых букв, и начался… не самый стремительный и не самый интересный, но, наверное, самый важный период в моей жизни здесь. Долгие восемь месяцев.       

***

      Дверь в дом Зекоры отворилась, и в проёме, озарённая мягким светом, стояла она. Твайлайт. Её глаза были распахнуты от изумления, губы чуть приоткрыты в безмолвном, застывшем вопросе. В её взгляде читалось не просто удивление — а волнение, предвкушение. Было в нём и что-то большее, едва уловимое, будто её сердце уже тогда, в ту самую секунду, почуяло: это не просто случайность. Это — начало чего-то грандиозного.       − Да… − тихо выдохнул я, глядя на эту сцену. − Наша первая встреча. До сих пор не верится, что с того мига прошло так много времени…       − Ты ждал её тогда? − спросила Луна, наблюдая, как в воспоминании я замираю, затаив дыхание.       − Конечно нет. Я даже в самых смелых мечтах не мог предположить, что встречу её наяву. Для меня она была… абстракцией. Лишь живым воплощением Элемента Гармонии. Той, кто, возможно, сможет помочь. Ни больше, ни меньше.       − Понимаю… − в её голосе прозвучало нечто, похожее на уважение.       − И это было… так… − я искал нужное слово, − наконец-то, долгожданная крупица информации. Осязаемая надежда. А потом… всё обрушилось. В самый, казалось бы, неожиданный момент.       

***

      Пространство снова перекосилось, и мы очутились в Тронном зале. Воспоминание было кристально ясным, болезненно острым. Белый аликорн. Безмолвный приговор в её глазах. Слепящий луч, вырвавшийся из рога — не для задержания, не для вопроса, а для уничтожения. Я в памяти был уже не просящим, не умоляющим, а просто бегущим телом, вкладывающим в каждый вдох один лишь первобытный страх — страх небытия. И попадание. Абсолютно точное. Без тени сомнения.       − Сестра… − прошептала Луна, делая шаг вперед, к застывшему видению. Её голос дрожал, но не от страха, а от прозрения. − Так вот что скрывалось за её спокойствием и весельем. Не гнев. Не холодное величие. А… ярость отчаяния. Боль, которую она копила так долго, что та переплавилась в слепую паранойю.       − Луна, с вами всё в порядке? − осторожно спросил я. − Я не хочу портить этот момент… но вы же понимаете, что…       − Да... − она кивнула, не отрывая взгляда от искажённого ужасом лица сестры. − Я понимаю. И я… в порядке. Просто я вижу её впервые. Не монарха, не солнце… а раненое существо.       Я последовал за её взглядом и увидел то, что моё сознание дорисовало в образе Селестии — не властную правительницу, а загнанное в угол существо, сжатое тисками такого страха, где уже не оставалось места для сомнений или милосердия. Только древний рефлекс. Только тотальная защита любой ценой.       − Она приняла тебя за кого-то другого. − тихо констатировала Луна. − За того, кто уже причинял ей невыразимое зло. Ты стал… призраком из её прошлого. И она уничтожила призрака — чтобы защитить свой мир. Даже если это значило убить невинного.       − Ты пытаешься её оправдать?       − Ни в коем случае. Объяснение — не равно оправдание. Но… попытаться понять источник яда… это необходимо. Это ужасно. Не только для тебя. Но и для неё. Представь груз, который она теперь несёт. И узнай она правду тогда…       − Она узнала. − тихо прервал я. − Позже… Но узнала.       Луна наконец отвернулась от сцены казни и посмотрела на меня. В её глазах стоял немой вопрос.       − Что ты тогда чувствовал?       − Когда луч пронзил меня? − я горько усмехнулся. − Странный вопрос… Физическую боль. Абсолютное непонимание. И снова тот самый страх, знакомый до тошноты.       − И дальше? − она настаивала, будто в этом был ключ.       − Дальше… − я закрыл глаза, и по моему лицу пробежала тень чего-то невозможного. – Мысль, что придется быть более осторожным... но случилось то, о чём я и помыслить не мог…       

***

      И снова — яркий свет, выжигающий сетчатку. Зелёная трава, проступающая сквозь белизну. Синее небо, собирающееся, как пазл. Тот же холм. Те же виды, отпечатанные в памяти акварельной картиной. И то же сжимающее сердце ощущение дежавю, только в тысячу раз горше: всё начинается заново. С чистого, нет, с испачканного листа.       Откат. Не на день, не на час. На восемь долгих месяцев. Без объяснений. Без предупреждения. Жестокий и бесцеремонный сброс всей моей едва налаживающейся жизни.       − Тебе сейчас известно, почему это случилось? − голос Луны прозвучал приглушённо, словно она боялась спугнуть хрупкую тишину этого проклятого места.       − До сих пор гадаю, − признался я, глядя, как моё прошлое «я» в растерянности крутится на месте. − Были версии: магия Селестии, коварный план СП, вмешательство кого-то… выше их обеих. Но всё это — лишь догадки, пыль на ветру.       Она промолчала, её взгляд был прикован к фигурке моего двойника, который с тупым ужасом озирался, пытаясь осознать, где он и что за несправедливость с ним снова приключилась.       − Восемь месяцев… − медленно, вникая в каждый слог, произнесла она. − Это не просто откат на день или час. Это… перезагрузка. Стирание всей твоей истории, написанной здесь. Ты остался один на один с памятью о будущем, которого для всех остальных ещё не существовало. С знанием, которое стало проклятием.       − Да, − я почувствовал, как в горле снова встаёт знакомый горький ком. − И мне пришлось писать её заново. Всю свою историю. Слово за словом, шаг за шагом. Ту, в которой меня принцесса не убьёт при первой же встрече.       

***

      Войдя в новую дверь, мыпогрузились в кромешную тьму и душащую пыль обрушенного тоннеля. Воздух был густым от смрада страха и раздробленного камня. Среди завалов — двое выживших. Я и Твайлайт. И по моей же собственной, отчаянной просьбе — ради спасения всех, кого я мог бы спасти — она… подчинилась. Холодный, точный луч магии. Убийство ― акт возрождения.       − Ирония судьбы, − голос Луны прозвучал сухо, как шелест погребального савана. − Вы нашли, наконец, общий язык с моей сестрой. Преодолели, казалось бы, главное препятствие на вашем пути… А мир в буквальном смысле рухнул на вас свыше, заставив начать всё с чистого, окровавленного листа.       − Было бы это простой случайностью… Но нет. − Я смотрел на сцену своей смерти с странным, леденящим спокойствием. − Джаст — или, как он тогда себя называл, Кракет Вэйз — главный архитектор этого кошмара. Он хотел убить Селестию. Твайлайт была лишь преградой на его пути… которую он собирался устранить вместе со всеми. Так он мне позже и сказал, без тени сожаления.       − Джаст… − Её голос внезапно стал низким, глубоким, почти звериным рычанием. − Значит, это он. Тот, кто манипулировал самой тканью реальности, играя судьбами, как пешками. Кто видел в Твайлайт и моей сестре не живых существ, а… абстрактные, мешающиеся силы на своей доске.       − У него были свои мотивы. Нет, это не оправдание… − я поспешил добавить, видя, как темнеет её взгляд. − Но всё было сложнее, чем примитивное «злодей против героев».       − Даже так, − Луна резко, почти порывисто обернулась ко мне, и в её глазах пылал холодный огонь звёзд. − Он не просто хотел убить. Он хотел уничтожить. Утолить свою месть, стерев при этом саму идею гармонии до основания, до атомов. И использовал для этого всё — даже жизнь и смерть десятков ни в чём не повинных пони в этом тоннеле. Это не слепая ярость. Это холодный, выверенный до миллиметра, расчётливый умысел. Самая опасная форма зла.       − Да… − я опустил взгляд, вновь ощущая тяжесть тех обломков на плечах. − И именно поэтому с ним нельзя было расправиться просто силой. Это было не «простое» зло. Оно умело пряталось. Меняло форму. Лгало так убедительно, что в итоге я начинал сомневаться, не сам ли, по собственной воле, выбирал его путь. Его правду.       

***

      Мы с Луной наблюдали, как я в воспоминании стою перед Твайлайт в её же библиотеке — этом святилище знаний, ставшем залом суда. Она стояла возле дивана, и всё её тело было сжато пружиной сомнения. Я в памяти не нападал, не обвинял — я аккуратно, будто сапёр, выкладывал перед ней обломки той чудовищной головоломки, что оказалась у меня в руках.       − …А что, если всё это — дело рук Принцессы?       − То есть… как? − выдавила Твайлайт. Её голос дрожал, срывался на шепот, будто сами слова обжигали ей губы.       − Я не утверждаю. Но давай подумаем. Принцесса — могущественный аликорн. Её резервы магии почти безграничны. Что, если она способна использовать магию высшего порядка или артефакты, о которых мы и не слышали?.. Одна. В прошлом она, возможно, натворила чего-то, о чём нельзя вспоминать, потом всё «исправила»… и стёрла любые следы — чтобы никто не повторил её ошибок и не пришёл к той же страшной власти. Кто ещё, кроме неё, мог бы провернуть нечто подобное?       Твайлайт медленно заходила по кругу, как раненый зверь. Её блестящий, всегда такой ясный ум работал на пределе, сталкиваясь с кощунственной логикой. Холодок пробежал у меня по спине — я помнил этот момент. Её сердце колотилось так, что было почти слышно. Она впилась в меня взглядом, пытаясь прочесть в моих глазах хоть что-то — подтверждение, ложь, тень надежды, которую можно ухватить.       − Если это правда… − начала она, и голос её снова предательски дрогнул, − …то что это значит для нас? Для Эквестрии? Для… для неё самой?       − Эй-эй, − я поднял руки в жесте успокоения, будто отступая от невидимой черты. − Повторяю: я этого не утверждаю. Это лишь гипотеза. Но… увы, из всех возможных — одна из самых логичных.       Луна молча наблюдала за этой сценой, её лицо было каменной маской. Потом она тихо произнесла, и каждый её звук был полон тяжести:       − Ты заставил её усомниться в самом фундаменте её мира. В том, кому она доверяла безраздельно. Это… опаснейшая территория. Подозревать Селестию — даже как умозрительную теорию — для Твайлайт всё равно что усомниться в том, что солнце взойдёт завтра. Это должно было быть сокрушительно.       − Даже так, я опирался на то, что видел и знал. Тогда я не представлял, кому можно верить. Позже… я сам усомнился даже в Твайлайт. Но в тот момент Селестия была главной подозреваемой. Извини.       − Не извиняйся. − отрезала Луна, и в её голосе не было упрёка, лишь холодное принятие факта. − В той ситуации это была… единственно логичная гипотеза. Когда мир рушится, подозрение неизбежно падает на самых сильных — на тех, у кого есть и власть, и магия, чтобы всё изменить.       Она замолчала на мгновение, её взгляд ушёл вдаль, сквозь стены этого воспоминания.       − Ты выживал. Ты искал причину хаоса, в который был брошен. Это естественно — искать виновного на самой вершине власти. Моя сестра… её бремя огромно. И её методы иногда могут казаться… крайними. Ты не ошибался, думая, что она способна на такое. Ошибался лишь в мотивах.       

***

      Следующее воспоминание окутало нас не просто картинкой, а ощущением — атмосферой безмятежного тепла, исходящего от камина, запахом горячего шоколада и хвои.       День Согревающего Очага. Вся Шестёрка — и я среди них, не посторонний, не наблюдатель, а часть этого круга. Мы обменивались подарками, и царившая легкость была дороже любого дара. И тогда Твайлайт, с той самой своей мягкой, знающей улыбкой наградила тем самым кулоном — изящной птицей из яркого металла, феникс, символ не только меня, но и моей проклятой, чудесной способности.       − Ну, я старалась, − сказала она, слегка качая головой. − А ты знаешь, что феникс — это не просто птица? Это символ возрождения, силы, которая помогает подняться из пепла и начать все заново. Думаю, это тебе подходит.       − А теперь праздничное фото! − вдруг пронзительно выкрикнула Пинки Пай, выскакивая из-за спины Твайлайт, как взорвавшийся фейерверк. Её грива была растрёпана, а глаза горели безудержным весельем.       Я с улыбкой достал телефон, настроил кадр для селфи. Все сгрудились, давясь смехом, строя рожицы, подставляя бока… Но в самый решающий момент я кого-то задел локтем — и кадр безнадёжно съехал. На итоговом снимке половина лиц оказалась обрезана, зато в центре, как полагается хаосу в его лучшем проявлении, сияла Пинки с улыбкой до ушей.       − Ну, главное — праздник удался. − рассмеялся я тогда вместе со всеми, и этот смех был чистым и лёгким, без привычной горькой примеси.       − Беззаботный момент… − тихо, почти благоговейно произнесла Луна, наблюдая за этой сценой. − Они так редки в жизни, где каждое решение может стоить мира. И так драгоценны. Как звёзды на зимнем небе: кажутся близкими и ясными, но помнишь — их свет шёл к нам сквозь пространство и время тысячи лет, чтобы подарить эту кроху красоты.       Она помолчала, глядя на улыбки, застывшие в памяти, как будто это сияние всё ещё грело её.       − Феникс… − продолжила она. − Она выбрала символ идеально. Ты не просто выжил, проходя через боль снова и снова. Ты возрождался. Становясь другим. Более сильным. И в тот вечер, с этим кулоном на шее, среди смеха друзей… ты не был беглецом из иного мира. Не был жертвой обстоятельств. Ты был просто… собой. Частью чего-то целого и прекрасного. И, возможно, это и есть твоё главное возрождение.       Тишина повисла между нами, густая и звонкая, как лёд. Я смотрел в пустоту, снова ощущая вес того решения.       − И этот кулон…− голос сорвался, став тише. − Я оставил его в том мире. На её могиле... − Я сглотнул ком, внезапно вставший в горле. − Может… всё-таки стоило его забрать? Вернуть себе?       Луна не ответила сразу. Её взгляд был устремлён куда-то вглубь этого белого небытия, будто она видела сами нити судьбы.       − Если ты хочешь услышать от меня готовый ответ — я не дам его тебе, − наконец произнесла она. − Бессмысленно жевать пережёванное «что если», когда путь уже пройден и повернуть назад нельзя. Это лишь рана, которую ты будешь снова и снова бередить.       − Да и никто не знает, вернусь ли я обратно… − прошептал я, и впервые за всё время здесь прозвучал настоящий, неуверенный страх. − Или всё, что было там… исчезло навсегда. Вместе с тем кулоном. Вместе с её могилой.       − Ты прав. Мы не знаем. − Она повернулась ко мне, и в её глазах не было осуждения, лишь бездонное понимание. − Но я понимаю, почему ты так хочешь его вернуть. Это не просто вещь. Это якорь. Это доказательство, что всё было настоящим. Но, возможно, − она сделала паузу, давая мне впитать мысль, − его истинная ценность не в том, чтобы вечно лежать у тебя на шее… а в том, что он был. Что он уже дал тебе всё, что мог — силы для всего, что случилось потом. Вернуть его — не значит вернуть ту силу.       В её словах был странный, почти магический смысл, который отозвался тихим эхом в самой глубине моего существа.       Феникс…       Образ птицы, рождающейся из пепла, вспыхнул перед внутренним взором. Не та, что на кулоне, а настоящая.       Может, именно его, а не бездушный символ, мне и нужно найти?       

***

      Свет чуть изменился. Но помещение оставалось тем же ― комната в библиотеке, что была в разрухе. Воспоминание было жёстким, без прикрас.       Я стоял над телом вражеского солдата-чейнджлинга, шприц с ядом в руке. Существо подо мной извивалось, его форма плыла и менялась с пугающей скоростью — вот он взрослый, битый жизнью солдат; вот — испуганная женщина; а вот… вот он принял облик жеребёнка, с большими, полными слёз глазами. Он играл на последнем, самом грязном рубеже — на жалости. Его цель была выжить. Моя — не дать ему убить меня и тех, кто мне дорог.       − Ты добывал информацию не как рыцарь из сказки, − сказала Луна, глядя на сцену без тени осуждения, но и без малейшей попытки смягчить реальность. − А как воин, вынужденный действовать в грязи и тени. Жестоко? Несомненно. Но в той войне, против чейнджлингов, ложь и манипуляция — их главное оружие. Ответь мне честно: ты почувствовал хоть каплю сожаления, когда его воля наконец сломалась? Или к тому моменту вся жалость в тебе уже выгорела, оставив лишь голую, холодную необходимость защитить своих?       − Он… − мой голос прозвучал хрипло, − превратился в жеребёнка. И в этом облике попытался разжалобить меня. Это было… подло. На каком-то запредельном уровне.       − Классическая тактика паразитов. Они не просто воруют образы — они профанируют саму невинность, превращая её в щит и оружие. Это не слабость. Это их изощрённый метод. Грязный, но чертовски действенный. Ты не поддался. И это единственно верное, что ты мог сделать в той ситуации. Проявить жалость к такому обману — значит предать тех, чьи лица они крадут и чьи жизни уничтожают.       − И всё же… − я отвернулся, не в силах больше смотреть на застывшую в памяти маску детского страха. − Печально осознавать, что они дошли до такого… что им приходится пасть так низко, просто чтобы выжить. Либо ты их — либо они тебя. Чёрно-белый выбор, в котором все цвета — лишь оттенки грязи.       − Да. В этом и состоит главная тяжесть ноши тех, кто стоит на острие, на тонкой линии, отделяющей жизнь от смерти. − Луна вздохнула, и в её вздохе был вес тысячелетий. − Правильного ответа здесь нет. И не может быть по определению. Иногда… выбора просто не остаётся. Лишь необходимость.       − А иногда он спрятан так глубоко, что никто не хочет до него дотягиваться… − тихо добавил я. − Ведь здешние чейнджлинги, под началом Торакса… они изменились. Нашли другой путь. Почему те, в моём мире, не могли?       − Могли. − без паузы ответила Луна. − Возможно, в иных обстоятельствах, при ином стечении звёзд. Но реальность, в которой ты оказался, вела их к другим исходам. Твоей вины в этом нет. Ты пытался донести до них правду — они в ответ попытались вонзить в неё клинок. Ты сделал всё, что мог. И выжил, чтобы защитить других. В этом — твоя победа. Не блестящая, не героическая, но победа.       

***

      Тёмное кристальное подземелье, пропахшее пылью и страхом. Я сидел на холодном кристальном столе, откинувшись назад, будто моё тело стало чужой, неподъёмной ношей. Напротив, застыв в напряжённой позе, стояла Твайлайт — её губы были плотно сжаты, а глаза горели лихорадочным огнём. Она изо всех сил пыталась держать себя в копытах, но в голосе предательски дрожала сталь и боль. Она не просила — она умоляла. Умоляла бороться, цепляться, верить. А я… я отказывался. Во мне не осталось ни сил, ни — что было куда страшнее — смысла.       − Тогда мы впервые по-настоящему поссорились, − тихо проговорил я, наблюдая за этой сценой. − Она хотела сражаться до конца. А я… я сдался. Позволил фактам и логике отчаяния взять верх.       − Факты против веры. Отчаяние против надежды ― классический, неизбежный раскол, возникающий в час величайших испытаний.       Она смотрела на нас обоих в воспоминании, и её взгляд видел не просто два противоположных мнения, а две души, искривлённые и разорванные одной и той же невыносимой болью.       − Ты видел безвыходность. Она — долг. Долг бороться, несмотря ни на что, даже если шанс — один на миллион. Твоё отчаяние было рациональным, построенным на горьком опыте. Её упрямство — эмоциональным, выстраданным. И, как это ни парадоксально, оба вы были по-своему правы. Факты и логика были на твоей стороне. Но её вера… − Луна сделала паузу, − иногда именно слепая, иррациональная вера способна свершить то, что логика считает невозможным.       − Но я же…       − Этот спор был неизбежен, Лёша, − мягко, но твёрдо прервала она. − Ты нёс на своих плечах груз сотен смертей, предательств, бесконечных перезапусков. Она — бремя Гармонии, которую нельзя уронить, даже когда земля уходит из-под ног. Столкновение таких тяжестей неминуемо рождает огонь.       − Это не отменяет того, что… когда я открыл ей свои самые тёмные тайны — она поверила мне. А когда она попросила меня в тот раз всего лишь не сдаваться… я первым покинул тонущий корабль.       − Ты не сдался. Ты был истощён. Разница между этими понятиями — огромна. А её гнев… − Луна покачала головой, − это был не упрёк тебе лично. Это был ужас. Чистейший, животный ужас перед мыслью, что последний, на кого она может опереться, теряет волю к борьбе. Её ярость была обращена не на тебя, а на ту бездну, что пыталась тебя поглотить.       

***

      Огромный разрушенный зал, залитый тревожным светом, проступал из тумана памяти. Каденс, Твайлайт и я — стояли спина к спине, сжатые кольцом хищных силуэтов чейнджлингов. А в центре, как ядро этой бури, — Кризалис. Её голос звучал не как простая угроза, а как выстраданное веками обвинение, обращённое ко всему миру.       − Мы добились прогресса. − сухо констатировал я, глядя на застывшее воспоминание. − Решились поговорить с ней напрямую. И тогда… мы узнали главное: в том мире ты была не просто забытой легендой.       − Тысячу лет… − Луна произнесла это почти беззвучно, словно пробуя на вкус пепел. − Легенда. Значит, там я не просто пала. Меня… стёрли. Из истории. Из памяти. Даже собственная сестра... − Её голос дрогнул. − Быть изгнанной на Луну — это одно. Но стать… призраком. Пустым местом в летописи собственной империи… это на порядок страшнее.       Я сделал паузу, глядя, как Кризалис в памяти расправляет свои прозрачные крылья, а её слова, словно удары хлыста, заставляют Твайлайт съёжиться и отступить.       − Парадокс в том, − тихо сказал я, − что именно Кризалис, наш враг, вернула тебе место в той реальности. Хоть и как смутное упоминание. Хоть и как пугающую тень. Но именно она напомнила им: ты существовала. Ты была.       − Скажи… − Луна медленно повернулась ко мне, и в её глазах бушевали целые галактики невысказанной боли. − Когда ты впервые это услышал… что ты почувствовал? Несправедливость? Горечь? Или это было просто ещё одним странным фактом в и без того безумном мире?       − Это стало толчком, − ответил я без колебаний. − Намёком. Первым звоночком, заставившим меня усомниться, что Селестия… чего-то недоговаривает. Много чего недоговаривает.       − Да. − Луна кивнула, и в её взгляде появилась твёрдая решимость. − С того самого момента каждое её слово, каждый её поступок рождал в тебе вопрос: «Что ещё она скрывает?» Хотя… − она чуть помедлила, и в её голосе прозвучала опасная, острая нота, − или правильнее было бы спросить: «О чём ещё может наврать Королева Оборотней, заботливо переписывающая прошлое?»       Я замер, почувствовав ледяной холодок.       − Вы считаете, она соврала тогда? Прямо в этом воспоминании?       − Я не считаю. Я лишь предполагаю — ровно так же, как и ты тогда. − её взгляд стал пронзительным. − Воспоминания, особенно чужие, редко бывают честными. Они приукрашиваются, облагораживаются или, наоборот, очерняются. Одни моменты память делает ярче, другие — размывает. А иногда… они переписываются целиком. И пони, в чьей голове это хранится, сам того не ведая, делает это — по велению сердца, из страха… или просто чтобы выжить в мире, который не готов принять жестокую правду.       − ...Да, − добавила Кризалис, и её голос стал ледяным. − Именно так. У Велариэль было то же лицо… только хуже. Та, с кем она пыталась договориться, оказалась настоящим демоном во плоти — без пощады, без следа за собой. Встреча правителей не состоялась. Было сражение. Последнее. И даже в нём наша королева пала. Лежала на земле, захлёбываясь собственной кровью…       Луна слегка пошатнулась. Слова ударили, как лезвие.       − Тогда я была ещё юной, − продолжала Кризалис из воспоминания, − и даже не понимала, зачем всё это происходит. Просто пыталась спасти единственного, кто был мне дорог… А потом она оглядела всё, что натворила... Знаете, что сделала? ВЗЯЛА — И ПРОСТО УШЛА!       − И ушла. − прошептала Луна, и её голос дрогнул — не от слабости, а от сконцентрированной, древней ярости. − Оставив за собой море крови и руины чужих судеб. Без слова. Без объяснений. Как будто… вынесла мусор. − Она сжала копыта так, что кости побелели. − Это… хуже сознательной жестокости. Это — абсолютное, вселенское безразличие. Холод, от которого стынет душа.       Луна молчала несколько долгих секунд, и в её глазах читалась не попытка оправдания, а глубокая, личная боль узнавания. Боль от того, что ты связан кровью с тем, кто способен на такое.       − Теперь я понимаю, о чём ты говорил. − продолжила она уже тише, обращаясь ко мне. − Понимаю ярость чейнджлингов. Их выжженную ненависть. Это не оправдывает их методы… но объясняет их. Они выросли в тени безымянного геноцида, в мире, где их прошлое было стёрто... А ты слушал это, зная, что та самая Селестия — твой единственный союзник против надвигающегося хаоса. Что ты почувствовал в тот момент, Лёша? Горечь предательства? Глухое отвращение? Или леденящий ужас от осознания — на что в действительности способна та, кого ты считал нерушимым оплотом порядка?       − Тогда… я был в полном смятении. − честно ответил я. − Казалось, будто все ниточки сходятся на ней, и именно она — главный злодей всей этой истории. Но было что-то… какая-то фальшь в этой картине, внутреннее ощущение, что пазл сходится слишком уж идеально... Именно поэтому я решил прекратить начинающуюся расправу. Надеялся… что всё ещё можно разрешить словами.       − Признаю, − сказал я в воспоминании, − твоя история трагична. И она имеет право на существование. Не ожидаешь такой жестокости от пони. Всё указывает: вы — жертвы. Они — злодеи. Но это лишь показало мне, насколько ваш мир не так прост, как кажется. В нём есть не только добро, но и зло — порой ужасное... Это печально. Но ошибки — часть любого существа. Ни люди, ни пони, ни чейнджлинги, ни даже аликорны не застрахованы от них. И я… уверен: за всем этим кроется причина глубже той, что видна сейчас. Даже тебе она, возможно, неизвестна.       Пауза. Взгляд — на Кризалис, но голос — для всех.       − Да, я умирал. Много раз. Но пони спасли меня. Показали, насколько прекрасен этот мир.И я готов бороться за него. Несмотря ни на что.       − Ты готов закрыть глаза на всё, что сделала Селестия? − спросила Кризалис, голос — острие. − Простишь ей это?       − Я не вправе судить. Особенно существо, живущее тысячи лет. Но повторю: за этим стоит нечто большее. И всё же… даже самая веская причина не оправдывает того, что она сделала.       − Если честно, то было очень нерационально говорить о прощении и поиске пути перед лицом такой испепеляющей ненависти. Но это не глупость. Это… мужество. То редкое, подлинное мужество, что встречается реже, чем любая, даже самая сильная магия. Ты не оправдывал Селестию. Ты признал её возможную вину — честно, без уклонений. Но ты предложил нечто, превосходящее и вину, и месть: будущее. Ты показал Кризалис, что её боль видят. Что её страдание признают. Но вместо ответной мести — которая лишь замкнёт этот порочный круг — ты протянул ей единственный возможный выход из него... Ты говорил не как воин. Не как дипломат. Ты говорил как… хранитель. Как тот, кто видит ценность жизни — даже сломанной, даже ошибающейся, даже полной ненависти. Ты дал шанс — и пони, и чейнджлингам — перестать быть вечными заложниками прошлого.       − Да… − тихо ответил я, глядя на застывшее лицо Кризалис в памяти. − Только вот если подумать здраво — она могла на месте разорвать меня на части за эти слова.       − Но ты рискнул, − парировала Луна. − Потому что понял: иногда единственное, что может быть сильнее ненависти — это надежда, поданная вовремя… и поданная без тени страха.       Она посмотрела на меня — не с жалостью, а с безмолвным, глубоким уважением.       − Это… был самый разумный и по-настоящему сильный поступок за всю эту историю. Из всех, что я до сих пор увидела.       − Жаль… − я горько усмехнулся. − Он не оправдался. В тот раз.       Следующее мгновение буквально разрезало пространство новой фигурой, болезненной и окончательной. Появилась она.       Селестия.       Её взгляд был опущен, будто тяготел к земле, которую предстояло осквернить. Клинки, созданные будто из чистого света, возникшие в воздухе, уже были готовы. Не для демонстрации силы, не для угрозы. Для методичного, тотального уничтожения.       И началось. Это нельзя было назвать боем. Это был процесс стирания. Хирургическая операция по удалению враждебной жизни.       Ослабленная, измождённая до крайней степени, она всё равно подавляла Кризалис и её войско с такой лёгкостью, от которой застывала кровь. От атак не оставалось и следа — лишь пустота.       − Она не просто сражалась, − голос Луны дрожал, пропитанный ужасом и отторжением. − Она стирала их. Без малейшего усилия. Без тени ярости. Как будто… убирала пыль с полки. Это и есть та самая ярость, о которой кричала Кризалис. Но это хуже. В тысячу раз хуже. Потому что в ней нет даже гнева. Только… ледяная, вселенская пустота.       Её взгляд скользнул по фигуре сестры, выхватывая детали, которых я раньше не замечал.       − Её вид… Эти шрамы. Грязь, въевшаяся в шерсть. Поблекшая, почти серая грива… Она не просто пришла к вам. Она прошла через ад, чтобы добраться сюда. И вышла из него вот этим — не Принцессой Солнца, а чем-то иным, выкованным в горниле абсолютной жестокости. На это… невыносимо смотреть.       − И этот миг был для меня тогда страшнее всего. − признался я, снова ощущая тот давний, животный ужас. − Ты переставал понимать, где тут добро, а где зло. Вроде бы — наши, пони… но всё внутри кричало: «Останови это! Любой ценой!»       − Перед лицом такой абсолютной, безразличной силы разум отказывается наклеивать простые ярлыки. − прошептала Луна. − Ужас, благоговение, отвращение, тлеющая надежда — всё сливается в один спрессованный ком, который душит изнутри.       Она замолчала, когда в воспоминании Селестия произнесла то самое имя.       − Когда она назвала Велариэль… это был не просто удар в сердце. Это была попытка. Отчаянная, искажённая, но попытка достучаться до той самой, древней части Кризалис, что ещё могла помнить о доброте. Показать: «Твоя мать была права. И я это знаю».       − В тот момент это прозвучало почти как сожаление…       − Именно поэтому яростный отпор Кризалис так понятен! − воскликнула Луна. − Извинение, произнесённое с лезвиями, нацеленными в твоё сердце, звучит не как искупление, а как насмешка. Как будто её боль, её потеря снова были обесценены. Это… это трагедия в чистом виде. Две правительницы. Обе изранены прошлым до неузнаваемости. Обе несут на плечах груз своих народов. И обе видят в другой — лишь воплощение всего зла, с которым им приходилось сталкиваться. Они заперты в цикле мести, который начали не они… но разорвать который могут только они.       − И так началась та самая, финальная битва… − я горько, почти беззвучно усмехнулся. − В ней всё и решилось. Все ниточки сошлись в один узел. И в ней… хех… я и оставил свою правую руку.       Луна резко, почти машинально повернулась ко мне. В её широких глазах читался неподдельный, острый ужас.       − Мои опасения насчёт твоей татуировки… они, увы, подтвердились. Прости. Мне… мне очень жаль.       − Да всё хорошо. − я махнул левой рукой, стараясь придать голосу беззаботности. − Рука-то на месте. Просто теперь с крутым черным кругом — лучше любой татуировки. О чём тут переживать?       − То, что ты находишь в себе силы сохранять хотя бы подобие оптимизма, глядя на это… не может не вызывать… некоего потрясённого уважения.       − Конечно. − я кивнул, и вся наигранная лёгкость разом испарилась. − Только вот в тот самый момент, поверь, никакого оптимизма во мне и в помине не было. Одна лишь тьма.       

***

      Больница. Стелется сладковатый, тошнотворный запах антисептика. Я лежу на койке, чувствуя каждую клетку своего измождённого тела. Твайлайт сидит рядом — не шелохнётся, вся — сжатая пружина. В её глазах — не просто тревога. Она уже тогда, в тот самый миг, считывала это: что-то во мне ломается, трещит по швам, и никакая магия не сможет это склеить.       − Два твоих года… − говорит Луна, и её взгляд на воспоминании полон бездонного понимания. − Которые растянулись в вечность. Не физическая усталость. Усталость от самого себя. От одних и тех же мыслей, что кружатся в голове, как обезумевшие мухи в закупоренной банке. Это… увы, мне знакомо.       − Мои два года не стоят и в тени вашей тысячи на Луне. − пробормотал я, глядя в потолок памяти. − Вы пережили куда больше. Настоящее, растянутое одиночество.       − Не обесценивай свои смерти. Свои падения и свои попытки подняться. Да, когда кажется, что каждый шаг — впустую, это мучительно. Но, возможно, твоё предназначение — не в том, чтобы разгадать загадку… а в том, чтобы научиться жить с ней. И в этом живом, незаживающем вопросе, что ты носишь в себе — твоя подлинная, выстраданная суть.       − Знаете… − я горько усмехнулся. − Если это правда — я буду чертовски обижен. Столько сил. Столько потерь. И в ответ — просто… жить с этим? Хе-хе… Какая ирония.       − Обидно? − Луна повернулась и посмотрела на меня прямо, пронзительно. Её глаза видели насквозь. − Да. До слёз. До крика, разрывающего грудь. До тёмного, липкого желания разбить всё вокруг в мелкие осколки... Это горькая, неудобная правда: не на все вопросы, даже самые важные, находятся ответы. Можно пройти через ад — и не вынести оттуда ничего, кроме шрамов и вопросов без ответа... − Она сделала шаг ко мне. − Ты говоришь «просто жить», будто это — ничто. Пустое существование. Но после всего, что ты перенёс, после каждой твоей смерти и каждого возрождения — сам факт, что ты продолжаешь жить с этим грузом, есть величайшее, титаническое достижение. Не каждый на это способен. Иногда самый сильный, самый мужественный поступок — не найти разгадку… а нести в себе свой неразрешимый вопрос — день за днём, год за годом — и не согнуться, не рассыпаться в прах под его неподъёмной тяжестью. В этом твоя сила, Лёша. Не в ответах. В стойкости.       

***

      И вот мы остановились на том дне. На том самом дне, где я окончательно сорвался с катушек.       Библиотека Твайлайт. Воздух густой, как сироп, от напряжения.       − Хватит! − воскликнул я в воспоминании, резко подняв голову, будто отбрасывая невидимые путы.       Тишина в ответ была оглушительной.       − А как же… − снова начал тот голос, но я его перебил, выкрикивая в пустоту: − ЭТО ТЫ ПЫТАЕШЬСЯ СБИТЬ МЕНЯ С ТОЛКУ!       Я обернулся к Луне, и в моих глазах стояла настоящая мольба:       − Принцесса… Вы...ты же слышишь мысли. Скажи — это он? Тот, о ком мы говорили?       − Я… ничего не слышу.       − А?       − Никаких чужих голосов. Совсем. Только отголоски твоих собственных мыслей, отчаянием выжженные дотла.       − Вы… не слышите того, что он мне навязывает? − голос мой дрогнул от нарастающей паники.       − Ничего. Словно… словно кто-то намеренно блокирует мне доступ к этому пласту.       − Блокирует? Как? Зачем?       − Чтобы не дать о себе узнать слишком много… − её взгляд стал отстранённым, аналитическим. − Так я думаю. Он скрывается даже от меня.       − Слишком много «но»… − я горько, почти истерично усмехнулся. − Хотя знаете… когда смотришь на себя со стороны, на этого истерзанного пони, орущего в пустоту, это кажется почти забавным. Жалким и забавным. Тогда тот голос заморочил мне голову странными «фактами» — и я, измученный, на них клюнул.       − Если бы я знала, о чём именно он говорит… − начала Луна.       − В основном — что никому верить нельзя. Что все вокруг лгут. Что я один против всего мира, и любая протянутая рука таит в себе кинжал. Всё в таком духе.       − И ты… поверил?       − В тот момент… когда каждый сон резал сознание, как лезвие, а границы реальности плавились и расползались по швам… он звучал единственно убедительно... Достаточно убедительно, чтобы я совершил свою самую роковую ошибку. Ту, что перечёркивает всё.