Глава 6. На поиски голоса. Часть 2

      − ТЫ ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! ТЫ ЗАБОТИШЬСЯ ТОЛЬКО О СВОЕЙ ПРИНЦЕССЕ! О СВОЕЙ ГЛУПОЙ СИСТЕМЕ! А МЕНЯ ВЫБРОСИЛИ КАК МУСОР! КАК УБОГИЙ ОБЪЕКТ! ТЫ ЛГУНЬЯ! МОШЕННИЦА! ПОДЛАЯ! ПОГАННАЯ! ТУПАЯ ЛОШАДЬ! УБИРАЙСЯ! Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ВИДЕТЬ! НИКОГДА!       Гром, оглушительный и разрывающий, расколол небо надвое. Первые капли, тяжёлые и холодные, упали на траву — робко, словно извиняясь. А затем хлынул ливень, смывающий всё на своём пути, будто сама природа пыталась очистить мир от этой ядовитой грязи слов.       Я в воспоминании замер. Гнев, пылавший в нём секунду назад, ушёл, оставив после себя лишь выжженную пустыню. И пришло осознание. Тяжёлое, леденящее, как глыба льда в груди, пронзающая до самого нутра.       − Твайлайт… я… − голос дрогнул, став тихим и беспомощным. Рука сама потянулась к ней в немом, отчаянном жесте, будто могла стереть сказанное, вернуть всё назад.       Но она отскочила. Два резких, отрывистых шага назад — будто её коснулось раскалённое железо. Губы беззвучно дрожали. В глазах плескалась буря — боль, непонимание, шок. Она что-то пыталась сказать, прошептать, выдохнуть. Но не смогла. Лишь развернулась и пошла прочь. Медленно, невероятно медленно, не оглядываясь, растворяясь в серой пелене дождя.       Мы с Луной молчали. Ни единого слова. Даже она — вечная хранительница снов и самых тёмных тайн — не посмела нарушить эту священную, горькую тишину.       − Это была ошибка… моя ошибка, − наконец выдохнул я. − Может… если бы я не сорвался тогда… не выплеснул на неё всю эту грязь… она была бы… жива?       Луна не ответила. Она смотрела на мою одинокую фигуру в дожде — не как бесстрастный наблюдатель, а как свидетель, прикоснувшийся к чему-то одновременно священному и ужасающему.       − Принцесса?       − Да… да. Пойдём… дальше. − её голос прозвучал приглушённо, будто из другого измерения.       − Ты ничего не скажешь? Обычно ты… всегда находишь слова. Даёшь своё мнение.       − Здесь… − она медленно, с невероятным усилием отвела взгляд. − Здесь не найдутся слова. Ни одного. Просто… пойдём дальше.       И в этот самый миг, пронзая шелест дождя и тяжесть нашего молчания, из воспоминания вырвался крик — не гневный, не яростный. Чистый, первобытный, выворачивающий душу наизнанку ужас:       − А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!       

***

      − Принцесса?       − Да?       − Чего вы… чего ты добиваешься всеми этими вопросами? Зачем тебе мои комментарии и мнение?       − Тебе не нравится, что я проявляю интерес к твоей жизни? − в её голосе не было обиды, лишь лёгкое удивление.       − Нет… Просто это выглядит странно. Ты — принцесса, тысячелетнее существо. А будто… чего-то ждёшь взамен. Или ищешь.− Моя прямая задача — оберегать сны и рассудки пони. Ты, хоть и не пони… но живое, мыслящее существо. И сейчас ты больше, чем кто-либо, похож на того, кто потерялся в лабиринте собственных мыслей. Разве не естественно предложить руку помощи заблудившемуся?       − И… по-твоему, дело не в окружении, не в обстоятельствах… а во мне? − я скептически поднял бровь.       − Хм. Сам удивляешься моим словам — и всё равно снова и снова просишь дать оценку? Просишь, чтобы я смотрела и комментировала. В этом и есть твоё противоречие.       − Да. Я, в своём роде, ходячее противоречие. − я с лёгкой усмешкой развёл руками.       − Все мы в той или иной степени противоречим себе. Так устроены сложные существа. В этом и есть жизнь — в постоянном внутреннем диалоге, а иногда и споре.       − По-вашему… по-твоему… это нормально? Быть таким… раздвоенным?       Она на мгновение задумалась, её взгляд унёсся вдаль, в белые просторы этого странного места.       − …Как по мне — это не просто нормально. Это единственный способ оставаться собой, выжить в этом мире… и при этом не сойти с ума окончательно.       

***

      Пустой Понивилль. Город-призрак, украшенный к празднику, который никогда не наступит. Повсюду яркие ленты, разноцветные фонарики, пучки воздушных шаров, безжизненно покачивающиеся в неподвижном воздухе. Но ни звука. Ни единой души. Только я в воспоминании — и она.       Селестия, окутанная клубящимся пламенем, что плясало вокруг неё, не сжигая, а лишь подчёркивая её могущество. Она стояла посреди главной улицы, словно богиня на руинах собственного храма, взирающая на тщетность всего сущего.       − МОЛЧАТЬ! − её голос обрушился, как удар грома с безоблачного неба, раскатываясь гулким эхом по немым фасадам домов.       Она рассмеялась — коротко, отрывисто, и в этом звуке не было ни капли тепла, лишь лёд и сталь.       − Хе-хе-х… Нет. Ты не уйдёшь. Я позабочусь об этом. Ты заплатишь за всё. − каждое слово было отчеканено из свинца и падало с невыносимой тяжестью. − Тебе некуда бежать. Нечем себя убить. Ты в ловушке. − её глаза вспыхнули ослепительным, нестерпимым светом. − В ловушке собственной магии… Ха-ха-ха…       − Быть не может… − прошептала Луна, и все краски будто бы стекали с её лица. − Альтернативная форма… Это же…       − Луна, это не то, что у тебя. − быстро, почти срываясь, прервал я её. − И, раз уж мы заговорили об этом… я забыл упомянуть одну деталь. В том мире это… как бы врождённый дар.       − Врождённый?       − Да. Более грозная, но гораздо менее контролируемая форма. Проявляется при сильных эмоциях. Так мне… так мне объяснила принцесса.       Луна тяжело, с усилием вздохнула, будто этот воздух обжёг ей лёгкие.       − Даже так… это ужасная форма. − в её голосе звучала не просто констатация, а глубокая, личная боль, будто она видела в этом искажённое отражение чего-то знакомого.       − Да… − согласился я, глядя на пылающий силуэт в центре города-призрака. − И тогда я почти окончательно убедился — это была она. Вернее… что она причастна ко многому. Ко всему.       − Да. − сказала Луна, и её голос стал низким, твёрдым, лишённым малейших колебаний. − Это был бы единственно возможный, неизбежный вывод. Когда рушится всё, что ты знал и во что верил, взгляд неизбежно обращается к самому могущественному источнику силы в этом мире. К тому, кто должен был защищать… но вместо этого — стоит и смеётся над пеплом твоего мира.       

***

      Горящий Понивилль. Воздух густой от дыма и жары, искры взлетают к чёрному небу. Я на коленях посреди рушащегося мира. В моих руках — Твайлайт. Рана на её боку — тёмная, зияющая бездна. Каждое её дыхание — хриплая, мучительная борьба за жизнь, которой уже почти нет.       − Я… была готова… умереть… за тебя… − выдыхает она, с трудом выдавливая слова сквозь боль. Но в её глазах — ни тени сомнения, ни страха. Лишь странный, неземной покой.       − Не надо! − мой голос срывается в истеричном шепоте, потом переходит в крик. − Ты должна жить! Ты не заслужила этого!       − Ты стал… самым дорогим… человеком… − её копыто слабо шевелится в моей щеке − Ты должен… жить… Обещай… что останешься собой… Несмотря ни на что…       − Тогда пообещай и мне, что не умрёшь раньше времени! Обещай! − в моём голосе мольба, отчаяние, почти детская истерика. Слёзы катятся по щекам, смешиваясь с пеплом, дождём и её кровью.       − Тепло… спокойно… и небо… кра…вое… − её взгляд теряет фокус, устремляясь куда-то вдаль, за пределы этого ада. − Лёша… я… тебя…       Её голос исчезает — не обрывается резко, а растворяется, тает в треске пожирающего пламени, в гуле рушащихся стен, в оглушительной тишине, что остаётся после последнего, беззвучного выдоха.       Даже Луне, видевшей тысячелетия, было невыносимо больно смотреть. Я почувствовал, как воспоминание впивается в душу живыми когтями — слишком яркое, слишком настоящее, слишком живое.       Мы вышли. Не потому, что хотели. А потому, что не вынесли бы там ни секунды больше.       

***

      Больница. Свет ламп холодный, безжалостный. Селестия — в койке, бледная, почти прозрачная, будто её выткали из лунного света и боли. Я из воспоминания — напротив, стою на ногах, но каждый мускул напряжён. Не решаюсь подойти ближе. Барьер из невысказанного стоит между нами.       − Лёша, ты в порядке? − тихо, почти шёпотом спросила Луна, наблюдающая за сценой.       − Да… я… более-менее. − ответил я, но голос был плоским, лишённым прежней энергии.       − Мне грустно видеть, как твой оптимизм… просто испарился в тот момент. Растаял, как дым.       − Всё в порядке. Это ведь в прошлом. Просто воспоминание. − я на секунду замолчал, пытаясь отстраниться от нахлынувших чувств, потом добавил с натянутой, хрупкой лёгкостью. − И у нас есть цель поважнее — разобраться, что за голос сидит у меня в голове и почему он решил устроить тут экскурсию по моим кошмарам.       Луна слабо, едва заметно улыбнулась, и в её улыбке была грусть и понимание.       − Да. Ты прав.       Она перевела взгляд на Селестию, которая, бледная и измождённая, рассказывала свою историю — не как властная правительница, а как старшая сестра, уставшая нести груз прошлого в одиночестве.       − Луна всегда была другой. − говорила она, и её голос был тихим, лишённым привычной мощи. − С самого детства. Я стремилась к свету, к теплу, к тому, чтобы всё было ясно и понятно. Она… искала покой во тьме, тайны в тишине ночи. Я видела хаос, который нужно усмирить и упорядочить. Она — скрытый порядок, в котором всё равно таился свой, особый хаос. Мы дополняли друг друга… как день и ночь. Но иногда… иногда наши взгляды расходились слишком сильно. Слишком безвозвратно.       Она сделала паузу, её взгляд устремился в окно, в безразличное небо, будто ища в нём ответы на вопросы, которые задавала себе тысячу лет.       − Когда мы стали со-правительницами Эквестрии, − продолжала аликорн − Луна взяла под своё покровительство ночь и сны. Двадцать лет мы правили вместе. Отстроили замок. Укрепили границы. Победили Дискорда с помощью Элементов Гармонии. Всё шло… на удивление хорошо. Не было ни мятежей, ни диверсий, даже открытого недовольства.       Она замолчала, и в тишине повисла тяжёлая нота.       − Но потом… всё изменилось... Она решила, что её ночной труд недооценивают. Что её вклад не видят.       − Что? − Леша невольно нахмурился. − Как так?       − Пони спят по ночам. Они не смотрят на звёзды, которые она так тщательно выстраивала. Не восхищаются лунным светом. Не ценят её тихий, невидимый труд. Она… разозлилась на них за это.       Луна, стоявшая рядом со мной, опустила голову. Она принимала эти слова — не как оправдание, а как горькое напоминание о той боли, которую не смогла выразить иначе.       − Серьёзно? − вырвалось у того, голос прозвучал громче, чем я планировался. − Ну это же… с вашего позволения, бред. Конечно, её можно понять. Одиночество, ощущение невидимости… Но злиться на пони за то, что они устают за день и хотят просто выспаться? Извините, но ведь она хранила их сны! Она оберегала их от кошмаров, дарила им покой! Это же… это невероятно важно. Гораздо важнее, чем любое парадное признание.       Я вдруг осёкся, вспомнив, что именно она сейчас скажет в этом воспоминании — и что настоящая Луна стоит рядом. Я смущённо потупил взгляд.       Селестия в памяти тихо, почти незаметно улыбнулась, глядя на моего растерянного двойника.       − Хм… Думаю, ты бы ей понравился.       Луна резко повернула голову ко мне — но взгляд её был иным, не таким, как прежде. В её бездонных глазах читалось искреннее удивление, лёгкая растерянность… и что-то неуловимо тёплое, смягчавшее её черты.       − Что? − я смутился ещё сильнее под этим взглядом. − Почему вы так на меня смотрите? Да, я считаю, что ваша работа важна. Не надо так смотреть…       − Спасибо… − тихо, почти шёпотом, произнесла она, и в этом одном слове было столько непривычной для неё мягкости.       − А?       − Просто… спасибо. − она чуть отвела взгляд, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, смущённой улыбке. − Что уже сейчас, не зная всего, ты так считаешь.       

***

      Вечер. Я из воспоминаний сидит на скамейке. Вэйз меряет шагами узкую тропинку передо ним, его силуэт резкий и угловатый на фоне угасающего, багрового неба.       − Почему ты так доверяешь мне? − говорит Леша в воспоминании, не оборачиваясь, глядя куда-то в сторону горизонта − Зачем тогда помог? Почему не боишься, что я тебя сдам?       Вэйз замирает на месте. Медленно поворачивается. Глаза, скрытые в тени, на мгновение ловят последний луч заката и вспыхивают холодным огнём.       − Потому что я тебе доверяю. Ты не из тех, кто станет такое делать. − Небольшая, натянутая пауза. Его губы растягиваются в улыбке — не злой, но до мозга костей расчётливой. − А может, ты просто не сдашь меня, потому что я тебе нужен. Для чего-то, о чём Селестия и понятия не имеет… Может, ты просто хочешь правды, которую она скрывает. Мне-то откуда знать?       Его слова повисли в воздухе — тяжёлые, отточенные, словно лезвие, приставленное к горлу. Они были не ответом, а зеркалом, в котором он заставлял меня самого искать мотивы.       Я смотрел на него, и внутри клубилось странное, противоречивое чувство — неясное, что теплится в глубине: гнев или та самая, предательская жалость?       Небо над нами пылало, наливаясь густым оранжево-красным светом. Казалось, сам мир затаил дыхание, зная: здесь и сейчас решается нечто неизмеримо большее, чем просто обмен словами.       − Что дальше? − спросил я. Голос предательски дрогнул, выдав напряжение.       − Это зависит от тебя.       В его тоне — причудливая, тревожная смесь усталости и непоколебимой уверенности. Словно он уже давно принял своё решение, отыграл все партии в уме, но последнее, формальное слово нарочно оставил за мной. Жест псевдомилосердия.       Я вдохнул полной грудью. Холодный вечерний воздух резко, почти болезненно прошёлся по лёгким.       − Я… хочу знать правду.       Луна молчала долго, её взгляд был прикован к застывшей сцене. Потом она произнесла тихо, почти шёпотом:       − Я уже понимаю, насколько он искусен как манипулятор. Он создаёт иллюзию, будто выбор за тобой. Но результат он предопределил с самого начала. Это не доверие. Это — вызов. Он бросает тебе перчатку, зная наперёд: жажда правды в тебе сильнее страха. Сильнее голоса разума. Он ведёт себя как победитель, уже держащий в копытах все нити. И он предлагает тебе правду… но только на своих условиях.       Она посмотрела на меня прямо, и в её глазах не было осуждения, лишь трезвое, безжалостное понимание.       − Это ловушка, Лёша. Ловушка, завёрнутая в сладкую обёртку обещания. Он тебе нужен. И он знает это. В этом — вся его сила. И вся твоя уязвимость в тот миг.       − Эх… − я с горькой усмешкой провёл рукой по лицу. − И на эту, с позволения сказать, «ловушку» я тогда чуть не попался. С распростёртыми объятиями.       

***

      Подземелье. Огромный зал, чьи стены теряются в непроглядной темноте, бесчисленные полки гнутся под тяжестью свитков, книг и артефактов, забытых временем. В центре — Джаст. Бывший Вэйз. Его истинное «я».       Он говорит. Спокойно. Методично. Каждое его слово — точный удар молота, раскалывающий хрупкое стекло наших иллюзий.       Мы слушаем. Луна всё больше погружается в молчание. Её реакция меняется, как прилив: сначала — настороженное внимание, затем — вспышка гнева, и, наконец, тяжёлое, почти физическое понимание, оседающее грузом в животе: всё, что мы считали правдой — лишь верхний слой, под которым века наслаивались ложь и полуправды.       И вдруг — голос Фэйта из клетки. Тихий. Надтреснутый отчаянием.       − Лёша, подумай! Ты же понимаешь, что это…       Джаст резко, как удар бича, обрывает её.       − Именно. Подумай. По-настоящему. Что для тебя важнее: удобная ложь… или горькая, неудобная правда? Я не принуждаю. Но выбор нужно сделать — сейчас.       Он протягивает копыто. Жест — не просьба, не мольба. Это вызов. И обещание.       − Разве не этого ты желал всё это время?       Леша стоял на краю. Внутри него бушевала война. Не между разумом и чувствами, а между двумя правдами, двумя версиями мира, двумя путями. Один из них грозился уничтожить всё, за что он боролся. Другой — всё, во что он верил.       Страх сжимал горло. Холодный. Неминуемый.       − Ты думаешь, я прошу тебя стать убийцей? Нет. Никто из пони больше не пострадает. Обещаю. Только она. Только Селестия.       Фэйт, запертый в клетке, рванулась вперёд, её голос дрожал, почти разрываясь:       − Он лжёт, Лёша! Разве ты не видишь?! Он играет с тобой! Пользуется твоими сомнениями!       − Мир под её властью — не мир. − тихо, но внятно говорит Джаст. − Это тюрьма. − Его слова находят отклик. Не во мне, а внутри меня. Словно я уже думал их сам. − Ты знаешь… это правда.       Он подходит вплотную. Его глаза — не горят, а светятся: холодно, притягательно, как пламя в безлунной ночи. И в этом взгляде — не обман. Понимание. Он видит всё. Мои страхи. Мои сомнения. Мою смертельную усталость от вечного выбора.       − Решай. Сейчас.       Пауза. Тишина, густая, как смола, насыщенная невысказанным.       − Только ты можешь разорвать этот круг.       И, несмотря ни на что — на отчаянный крик Фэйт, на собственное сердце, колотящееся в груди, как загнанный зверь, — я чувствую, как моя рука медленно, почти против моей воли, тянется к его копыту.       Движение — не решимости. А смирения. Словно сама судьба ведёт меня к этому моменту, к этой чёрной точке невозврата…       И когда казалось, что всё уже предрешено, в самый последний миг, прежде чем пальцы коснулись его, моя рука дёрнулась назад, будто наткнувшись на невидимую стену.       − Не верится, − голос Луны был тихим, полным не столько удивления, сколько тяжёлого осмысления. − Что даже на таком краю, под таким натиском, ты не позволил манипулятору повести себя за собой.       − В тот момент… меня остановил голос.       − Опять он? − Луна нахмурилась. − Его действия… лишены всякой логики. Какой цели он в конечном счёте служит?       − Я не знаю.       В памяти Джаст смотрел на меня долгим, испытующим взглядом. Потом тихо, и в его голосе впервые прозвучала не расчётливая горечь, а что-то подлинное:       − Ты… действительно уникальный экземпляр. Мало кто решился бы на такое… «решение». − Он резко, отрывисто рассмеялся — звук был лишён радости, лишь чистая, едкая издёвка, обращённая и ко мне, и к самому себе. − Но это всё — бред. Полный, абсолютный бред. Я предлагаю логичное, единственно верное решение тысячелетней тирании. А ты? Что ты можешь предложить? Мирные переговоры с тираном? Ты — чужак. Пришёл со стороны, не зная ни нашей боли, ни цены, которую мы заплатили. Разве тебе это не очевидно?       Его голос зазвучал резче, скрипуче, каждое слово будто вытачивало лезвие.       − Я предлагаю шанс. Реальный шанс прекратить насилие. Навсегда.       − Нет… − вдруг дрогнул он. И на миг из-под маски непоколебимой уверенности на поверхность прорвалась настоящая, неизбывная боль. − Ты предлагаешь… абстрактный, бессмысленный абсурд. Ты не был на моём месте. Не видел того, что видел я. Нельзя просто… взять и забыть. Нельзя отменить прошлое. Нет возврата. Нет других развилок. Существует только один путь.       − Но это не оправдывает тебя, Джаст. − тихо, но чётко прокомментировала Луна, наблюдающая за сценой. − Нисколько. Ни твоей лжи, ни твоих манипуляций. Боль — не индульгенция на жестокость.       Он замер. Его взгляд стал тяжёлым, окончательным, словно захлопнувшейся дверью.       − Тогда ты не оставляешь мне выбора.       И в следующее мгновение Лёша из воспоминания бросился вперёд — с клинком в руке, наедине с единорогом, чья некогда обоснованная правда давно уже переродилась в неуправляемую, всепоглощающую манию.       

***

      Снова больница. Снова я. Снова Селестия — бледная, измождённая, но всё ещё держащаяся с несгибаемой выправкой, как закалённая сталь. И на полу — Джаст. Мёртвый. Его тело прибито к стене, словно мрачное предупреждение всем, кто посмеет бросить вызов установленному порядку.       − Буду задавать вопросы быстро. − сказал Леша. Голос — ровный, почти бесстрастный, но с затаённым лезвием внутри. − Вы действительно правили по методам, похожим на Совет?       − Если это можно так назвать… да.       − Вы могли использовать Элементы Гармонии?       − Нет.       − Почему?       − Я не соответствовала их требованиям. − В её голосе — стальная твёрдость. Но в глазах — мелькнувшая тень. Что-то подавленное. Давно зарытое глубоко внутри.       − Вашу сестру… и вправду любили пони?       − Да.       − И вы… завидовали ей?       Пауза. Почти незаметный вздох, который она не смогла подавить.       − Можно и так сказать.       Голос — чуть дрожит. В этот момент передо мной была не всемогущая правительница. Просто пони. Очень уставшая.       − И вы… убили её?       Время замерло. Воздух стал густым и тяжёлым.       Её копыта дрогнули.       − Д… да.       Луна, наблюдающая за сценой, содрогнулась, будто от физического удара.       − Н… нет… − прошептала она, но это был шёпот полного отрицания, неприятия услышанного.       − Зачем вы обманули меня? − продолжил тот, наращивая давление. − Почему не сказали сразу?       − А ты бы стал мне доверять? Согласился бы сотрудничать — после такой правды?       − Это уже не важно. Моя вера в вас… разрушена.       − Как я и думала… − Она опустила взгляд. Не в стыде. В бесконечной, всепоглощающей усталости.       − Вы… стирали память ради собственной выгоды?       − Пожалуйста, уточните вопрос.       − Хорошо. По-другому. У вас были ученики?       − Да.       − Вы их убивали?       Её глаза, до этого полные усталой покорности, внезапно стали абсолютно ледяными, бездонными, как озёра в глухую зиму.       − Да. − Резкий, короткий вдох. Пауза, будто она пытается вытолкнуть слова из горла, которое сжимается от давно похороненной боли. − …Но не всегда я. И не всегда по своей воле.       Луна смотрела на сестру — не с гневом, не с осуждением. С болью, настолько глубокой и древней, что она почти не слышна, но оттого ещё более пронзительной.       − Сестра… Я… я даже представить не могу, через что ты прошла… что тебя заставило сделать…       Я молчал. И впервые — впервые за всё это время, за все эти смерти, обманы и предательства — я почувствовал к ней не страх. Не ненависть. А тихую, щемящую жалость.       Да, она сама стала причиной и моих мучений, и своих. Но… в этом всём, в этой череде ужасов, было что-то глубоко, фундаментально несправедливое. Как будто мир требовал от неё быть вечным, безупречным светом — но не дал ей ни малейшего права быть просто… живым существом. Быть пони.       − ...Знаешь, все думают, что мне легко — проснулась, крыльями хлопнула: «О, какой прекрасный день творить судьбы!» − голос Селестии дрогнул, и в нём заплескалась горечь, копившаяся веками. − Когда я впервые взошла на трон, я даже отдалённо не могла представить, что ждёт впереди. Если бы знала... Возможно, и отказалась бы.       Её голос стал чуть громче, обретая хриплые ноты, но в нём всё ещё слышалась сдавленная боль.       − Думаешь, это просто — решать за всех? Сделаешь выбор — один недоволен. Исправишь — уже трое в претензии. Посадишь преступника — кричат: «Казнить!» Оставишь в живых — вопят: «Как вы могли?!»       Селестия резко вдохнула, и её глаза, всегда такие ясные, заблестели влажным, несвойственным ей блеском:       − Мои решения... они всегда кого-то калечат. Из-за меня погибла сестра. Ученики. Сотни других... − Голос её сорвался, превратившись в хриплый шёпот. − Я живу вечно, а они... Они уходят. По моей воле, не по моей — уже неважно. И каждый раз — это как нож в сердце, даже если другого выбора не было. Но я должна держаться... Потому что если не я — то кто?       Селестия опустила голову, и слёзы, наконец, прорвавшись сквозь тысячелетнюю плотину, закапали на белоснежную простыню, оставляя маленькие тёмные пятна.       − Лёша... − она подняла на меня взгляд, в котором смешались бездонная боль и горький вызов. − Посмотри на меня и скажи — в чём я не права? Разве я заслужила такое?       Леша стоял молча, ощущая тяжесть этого вопроса, как физическую гирю на плечах.       − Я... не знаю... − слова вырывались с трудом, рождённые внутренним конфликтом. − Многие ваши решения были... чудовищными... Но кто я такой, чтобы судить о том, чего сам не пережил?       − Лёша, − тихо, почти беззвучно произнесла Луна, − у меня нет слов, чтобы описать это… Честно? Во мне теплится странное, почти кощунственное чувство… что всё происходящее — не просто нереально. Оно невозможно.       − Что сама ситуация похожа на тщательно поставленный концерт, где каждая реплика — выверенный текст, а каждый поступок — режиссёрская ремарка?       − Именно так.       − Мне тоже так кажется. И продолжает казаться. Не может быть всё так идеально подогнано. Не может быть, что я — такой парадоксальный узел противоречий, случайно оказавшийся в эпицентре. Я не верю в такие случайности… Но тогда возникает главный вопрос: откуда я вообще знаю, во что мне верить, если я не помню, кем был до всего этого?       Я замолчал, почувствовав знакомую горечь интеллектуального и эмоционального тупика.       − Я столько раз задавал себе этот вопрос… Столько раз получал ответы…       − Но их словно… всё равно недостаточно. Они не складываются в целое.       − Именно.       Я повернулся к Селестии. Голос в воспоминании прозвучал тихо, но был острым, как осколок стекла.       − «Ещё не время»… Да? – Леша из воспоминаний провёл ладонью по лицу — и только тогда заметил влагу на щеках. − Как удобно. «Ещё не время». А когда будет «время», Селестия? Когда я уже буду в могиле? Или когда вы решите, что мне «можно»?       Он посмотрел на клинок в своей руке — тот самый, что сжимал всё это время, даже не отдавая себе в этом отчёта. Злость, горькая и беспомощная, вспыхнула в мышцах. Он резко размахнулся — и швырнул его.       По какой-то жуткой, идеальной иронии, меч вонзился остриём в оконное стекло. Не разбил его на осколки — а застрял в нём. От точки удара по хрупкой поверхности поползла паутина трещин, тонкая, мерцающая под больничным светом, как застывшая молния.       Символично. Хрупкое, но ещё держащееся равновесие. Уже разрушенное изнутри — но ещё не рухнувшее окончательно.       Тишина, что последовала, была оглушительной. Каждое дыхание отдавалось в ушах раскатом. Каждая мысль в голове была обнажённой и режущей. Руки предательски дрожали. А в сознании, выжженном дотла, крутился лишь один вопрос, на который не было ответа: Кто я — если всё, что я знал, вся моя боль и вся моя правда, были всего лишь репликами, произнесёнными на сцене, возведённой чужой волей?       

***

      − Лёша! − голос синего пони прозвучал резко, почти как удар хлыста, пытаясь пробиться сквозь нарастающую стену отчаяния. − Слушай меня. Очень внимательно. Ты сам принимал эти решения. Каждое. Забудь про все эти «предопределённости» и «судьбы»!       Он тяжело вздохнул.       −Не злись… Поверь, ты поймёшь всё позже.       − «Пойму позже»? − Леша рассмеялся, и смех вышел горьким, беззвучным, без единой капли веселья. − А когда, интересно, наступит это твоё «позже»? Вопросы… потом обещания… потом снова вопросы… и снова пустые обещания… Когда, наконец, этот проклятый круг разорвётся? А, точно. «Всё станет ясно, надо только подождать».       − Лёша…       − Ну вот только не надо снова «Лёша»! − я взорвался, делая резкий, рубящий жест рукой у собственного горла. − Вы все уже здесь. Поперёк горла стоите! Я согласился играть в вашу игру. Прошёл её до самого конца, до финального титра! Но почему я до сих пор не получаю свой приз? Где мои ответы? Где хоть капля ясности?!       СП молча отвел взгляд. Его лицо застыло, словно высеченное из камня. Но в глубине глаз, которые он скрывал, читалась та же вина. Та же разделённая боль.       − Я другого и не ожидал. – прошептало мое воспоминание, и в этих словах не было злости, лишь полная, опустошающая усталость.       Мы с Луной наблюдали за последними кадроми этого воспоминания: я, стоящий у могилы Твайлайт, и он — таинственный синий пони, известный лишь как «СП», и его последние слова, повисшие в воздухе, прежде чем я шагнул в разлом между мирами.       − Принцесса. − тихо спросил я, выходя из оцепенения. − вы знали этого пони?       − Нет. Никогда не видела. Кто он?       − Я и сам до конца не знаю. Как я понял… что-то вроде посланника. Проводника. Почти как слуга высших сил.       Луна внимательно посмотрела на меня, и в её глазах зажёгся тревожный огонёк.       − И ты не думаешь… что он тоже мог тобой манипулировать? Что его «помощь» была частью чьего-то другого плана?       Я не ответил сразу. Мой взгляд утонул в белой пустоте вокруг. Когда я наконец заговорил, голос мой был тихим, выхолощенным, лишённым всякой энергии:       − Я уже ничего не знаю. Абсолютно. Вообще ничего.       − Знаешь… хех… − СП усмехнулся, но в звуке не было веселья. − Поверишь или нет — я когда-то был на твоём месте. Тоже носился со своими вопросами, как жеребёнок с новой погремушкой. Думал, весь мир — один большой заговор, сплетённый лично против меня.       Он глубоко вздохнул. В этом выдохе слышался вес не лет, а целых эпох. Я невольно замолчал, подавленный этой внезапной откровенностью.       − Со временем понял: некоторые ответы просто не найти. А другие… они приходят только тогда, когда ты перестаёшь за ними гнаться и ломать голову. − Он посмотрел прямо на меня, и его взгляд был древним, как сама пустота, но в нём теплилась странная, усталая жалость. − Поэтому… извини. Что не могу дать тебе то, чего ты хочешь.       Луна теперь смотрела на него иначе — не как на неразгаданную загадку, а как на живое отражение чего-то давно знакомого, какой-то её собственной, забытой боли.       − Лгал он тогда или говорил правду… но слова, действительно, важные. − тихо проговорила она. − Особенно для тебя в тот миг.       − Только вот… − я сжал виски, чувствуя, как голова снова начинает раскалываться. − Не становится же легче от одной этой мысли. Когда не знаешь — появятся эти твои ответы когда-нибудь или нет? И если да, то когда? Через день? Через год? Через очередную жизнь?       − Никто этого не знает наверняка, Лёша… − её голос прозвучал как печальное эхо.       − А хотелось бы. − сдавленно выдохнул я.       Лёша в воспоминании сжал в руке переданное устройство — холодное, чужое, будто пульсирующее чужим, незнакомым ритмом.       − Но почему именно туда? − его голос дрогнул.       − Потому что так надо. − СП снова вздохнул, и на этот раз в его тоне слышалась не родительская строгость, а почти отеческая усталость. − Поверь мне: из миллиона возможных веток будущего — это единственный твой путь.       − Это… как-то связано со мной?       − Бинго! − он щёлкнул копытом, и звук прозвучал неестественно громко в натянутой тишине. − Прямое попадание в яблочко.       − Забавно, − сказал я с горькой, беззвучной усмешкой, − учитывая, что я там, в этом вашем «единственном пути», ещё даже не был. Не видел, не чувствовал…       СП покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то невыразимо старое и печальное.       − О, ты удивишься. − тихо ответил он, − насколько это уже связано с тобой. Гораздо теснее, чем ты можешь себе представить.       Луна тихо добавила, почти про себя, и её слова повисли в воздухе, наполненные новым смыслом:       − Это и объясняет твоё непреодолимое, почти физическое желание докопаться до сути — узнать, что к чему, и почему.       − Это было более чем очевидно. − мрачно подтвердил я.       − ВРЕМЯ НА ИСХОДЕ! − вдруг заорал СП, будто аукционист, объявляющий последний лот. − ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ! Десять… девять… − Его копыто отбивало ритм — чётко, неумолимо, словно молоток судьбы. − …восемь… семь…       Пальцы в воспоминании судорожно сжали устройство. Холод металла пронзил до самых костей, став предвестником не просто путешествия, а необратимого прыжка.       − Шесть… пять… четыре…       − Луна, стойте! − выкрикнул уже я, и время в нашем общем сознании застыло, словно густой мёд.       − Что-то не так?       − Да. Момент с кулоном… где он?       Я резко обернулся к могиле Твайлайт. И сердце упало: там не было того самого кулона-феникса — того, что я оставил как последний прощальный дар, как символ всего нашего пути.       − Я правильно поняла? − Луна нахмурилась, её взгляд стал острым. − Кулон феникса… его нет. Он исчез?       − Именно так. Я чётко помню: я оставил его здесь. В самой жизни — я положил его сверху на камень. А теперь его нет. Его стёрли.       − Значит, воспоминание изменено. − она медленно, как хищник, подошла к надгробью. − Искажено в самой ключевой точке. Возможно… это и есть наш истинный пункт назначения.       Развернув копытом, она провела над камнем потоком лунной магии — тонкой, как дыхание сна, но невероятно сосредоточенной.       − Что вы делаете?       − Ищу отпечатки сна… или следы стороннего вмешательства. Любую аномалию. − её взгляд был прикован к невидимому, голос — напряжён до предела. − Но вижу только твои. Твою боль, твою тоску. Никаких чужих следов… ни единой занозы в памяти.       − И что теперь?       Она на мгновение задумалась — потом решительно направилась к застывшей фигуре СП.       − Если ты не возражаешь, я осмотрю всё здесь сама. В этом деле, в поиске лжи в памяти, ты мне не поможешь.       Она обвела взглядом пространство.       − Разве что… вспомнишь ещё что-то важное. Какую-нибудь деталь, которая покажется тебе теперь подозрительной.       И, не дожидаясь ответа, она приступила к осмотру — медленно, методично, будто читая невидимый текст, выгравированный на самом воздухе, в пыли и в свете этого искажённого воспоминания.       Чтобы не терять время, я вспомнил слова голоса:              Лёша, слушай! Слушай внимательно! Дойди до конца… Понимаешь? До самого конца! Найди меня. Найди Феникса!.. ЛЁША!              Мы дошли до конца. Нашли Твайлайт — или то, что от неё осталось в этом мире. Но Феникс… Феникс всё ещё отсутствовал. Без этого ключа, без этого символа — всё наше путешествие, все эти просмотренные смерти и возрождения, теряли свой последний, главный смысл.       Я решил осмотреть себя в воспоминании. Может, кулон лежит в кармане? Нет. Пусто. Лишь пыль отчаяния.       − А он вообще… выкладывал его на могилу? Хм... Луна, можно отмотать момент назад?       − Конечно.       Воспоминание закрутилось назад — плавно, почти бесшумно, как плёнка в старом, задумчивом кинопроекторе.       − Так… так… стоп!       Кадр застыл. Затем — снова медленно пополз вперёд.       − Ну так что ты решил? − спросил СП. − Я, конечно, немного тороплю… но подумай хорошенько. Обратного пути не будет.       Взгляд Лёши в воспоминании — прикован к холодному камню. Несколько секунд тягостного молчания. Потом — тихо, с предательской дрожью в голосе:       − Я ухожу… − Глоток воздуха, будто перед прыжком с обрыва. Слова — как шаг через пропасть. − Но часть меня останется здесь. Пусть этот феникс напоминает… что я был частью этого мира. Настоящей частью. Она бы… хотела, чтобы я шёл дальше. И я… я тоже этого хочу. По-настоящему.       − Вот! − вырвалось у меня. − Этот момент! Здесь, где-то в эти моменты, должен был произойти переход — кулон кладётся на камень.       Я снова заглянул в карман своего двойника в памяти. Снова пусто.       − Отмотайте чуть назад. Ещё.       Воспоминание скользнуло назад — медленно, чётко, кадр за кадром. Но кулона… не было. Ни в его руках. Ни в кармане. Ни на камне. Нигде. Его словно и не существовало в этой реальности.       − Он… исчез. Его просто стёрли.       − Не может быть, чтобы он пропал просто так… − сказала Луна, её голос был напряжённым, но в нём зазвучала упрямая, цепкая нота. − Он должен быть где-то здесь. Иначе зачем нас сюда вести? В самый эпицентр этой аномалии?       − А если найдём… что тогда? − спросил я, чувствуя, как нарастает бессилие. − Что мы с ним сделаем?       Она медленно поднялась на ноги, и в её движении была внезапная, хрупкая решимость.       − Вернём его на место. Туда, где он и должен быть. В самый центр этого воспоминания.       − И как это поможет?       − Если… если вернуть всё на круги своя, восстановить нарушенный порядок вещей… − Она замялась, будто боялась сглазить саму возможность. − …должно стать нормально. Должно. Я… по крайней мере, надеюсь на это.       − Вы… не знаете ведь, что делать. − не спросил, а констатировал я.       Луна опустила голову. Её плечи — чуть ссутулились под тяжестью этой догадки. В этот миг она была не всемогущей Принцессой Снов. Просто существом, уставшим от собственного бессилия перед лицом чужой боли.       − Прости… Да. Я понятия не имею, что делать. Я следую инстинкту. И надежде.       − Эх… Ладно. − Я вздохнул. − Давайте найдём его и… что будет, то будет.       Я машинально, почти на автомате, сунул руку в карман своих джинс — и замер. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое, холодное и до боли знакомое.       Сердце пропустило удар. Медленно, почти с благоговением и страхом, я разжал пальцы и вытащил на свет. На моей ладони лежал кулон феникса.       − Вот он. − прошептала Луна, увидев кулон на моей ладони. Её взгляд был одновременно полон трепета и ужаса. − Да… Это было так очевидно. Твоё воспоминание. Тебе подаренный артефакт… Ты должен это сделать…       − Вы… уверены? − голос мой предательски дрогнул. − Не уничтожить? Не выкинуть в эту пустоту? Не забрать с собой? А… положить обратно? В самое сердце воспоминания?       Луна посмотрела на меня — и в её взгляде не было величия монарха, не было уверенности наставника. Она смотрела на меня как на последнюю, хрупкую нить, способную спасти мир от распада.       − Лёша… я правда не знаю. Мне… мне страшно. Но я верю… я должна верить, что если мы поступим именно так — если вернем символ туда, где ему положено быть — всё станет на свои места. Заземлится.       − Тогда зачем вы меня сюда потащили, если сами не знаете, что делать?       − Я… я боялась, что будет слишком поздно, − призналась она, и её голос стал беззащитным. − Боялась бездействовать, пока твоё сознание рассыпается на части. Глупо, да… Непродуманно. Но я хотела как лучше. Я видела боль — и не могла не прийти.       − Луна… это, конечно, очень трогательно, − я сдавленно вздохнул. − Но если мы ошибёмся? Если мне действительно всё это время морочили голову, и этот кулон — последняя ловушка?       − Лёша…       Она хотела сказать больше — найти слова утешения, уверенности, но они застряли в горле. Не от страха. От полной, всепоглощающей неуверенности. От осознания, что даже Принцесса Снов, повелительница ночи, не знает, какая бездна или спасение ждёт за следующим шагом.       Я собрался возразить. Вскинуть гнев, как единственный доступный щит. Наброситься на эту абсурдную странность, на пустоту, на голоса в голове. Но… не осмелился. Не хватило сил даже на злость.       Мы уже здесь. Кулон — в руке, холодный и тяжёлый. Голос — где-то внутри, затаившийся.       − Если ты действительно на моей стороне… − мысленно, отчаянно обратился я к тому самому голосу. − …Дай мне хоть одну мысль. Один знак. Я хочу знать — я поступаю правильно.       Тишина в ответ была оглушительной.       Я подошёл к могиле. К этому холодному камню, который был центром всего моего горя. Опустился на колени. Осторожно, почти с благоговением, положил кулон феникса на гладкую поверхность.       И… ничего не произошло.       Ни вспышки света. Ни оглушительного гула. Ни ощущения тепла или холода. Просто тишина, густая и насмешливая.       − Луна… Вы что-нибудь чувствуете? Что-нибудь вообще?       − Привет, Лёша.       Голос — был не её. Он был другим. Тёплым. Знакомым до слёз. До боли.       Я резко, чуть не теряя равновесия, обернулся.       Рядом с застывшей, как изваяние, Луной, сидела она. Твайлайт. Живая. Целая. И она улыбалась — той самой, незабываемой, чуть смущённой улыбкой, от которой когда-то трепетало сердце.       Я сдержал порыв броситься к ней, вцепиться в эту иллюзию, чтобы проверить, не мираж ли она. Медленно, с усилием поднялся на ноги. Мой взгляд был холодным и острым, как осколок льда.       − Голос?       − Хм. Рад с тобой наконец встретиться лицом к лицу. − Лёгкая, почти кокетливая пауза. Её улыбка была такой же, как всегда — чуть застенчивой, девичьей. − Или… всё же рада, в моём случае?       − Давай без игр. − я отрубил, не позволяя голосу дрогнуть.       − Прости. Не знал, что ты так торопишься к развязке.       Молчание. Только искусственный ветер шелестел высохшей травой у могилы, и этот звук был громче любого крика.       − Ладно. Вижу, ты настроен серьёзно.       Я бросил быстрый взгляд на Луну — она стояла недвижимо, будто высеченная из мрамора, её лицо застыло в маске безмолвного ужаса.       − Что ты сделал с Луной?       − Я? − «Твайлайт» пожимает плечами — жестом слишком уж плавным, слишком человеческим для пони. − Да ничего. Просто поставил её на паузу. Нам же нужна приватная беседа. …Или ты про настоящую Луну?       − Настоящую?       − Ну да. То, что стоит перед тобой — лишь проекция, эхо, впущенное мной в твой сон. Настоящая Луна… как бы это точнее… наблюдает за своим собственным волшебным сном. Безмятежно спит в своих покоях.       Я насторожился, каждый нерв напрягся до предела.       − И когда ты её подменил?       − Почти с самого начала. С того самого момента, как ты переступил порог своих воспоминаний. Сказать «с самого начала» было бы неправдой… но с того мгновения, как ты осознал, где находишься.       − То есть я… всё это время ходил с проекцией? Говорил с тенью?       − Не-не-не. − качает головой с лёгкой, язвительной насмешкой. − Не упрощай. Ты ходил с настоящей. Её сознанием, её памятью, её волей. Просто… как бы это объяснить… её «я» было подключено к системе дистанционно. Всё, что она говорила, все её советы и утешения — в основном были её подлинными мыслями. Её голос. Её боль. Но под конец… − он делает паузу для драматизма. − когда потребовалось немного… направить процесс, ввязался уже я.       − Зачем?       − М?       − Зачем?! − я рванулся вперёд, подошёл вплотную. Вгляделся в эти глаза — слишком знакомые, слишком дорогие, и оттого до тошноты фальшивые. − Какую игру ты ведёшь?       − Эх… Мы с тобой и СП уже много-много раз это обсуждали. Слишком… слишком много вопросов.       − Нет. Не переводи тему. Дело не в вопросах. Дело в логике! − я сделал шаг вперёд, и моя тень накрыла её. − В чём смысл этого цирка?! Все эти смерти, петли, намёки! Какой во всём этом СМЫСЛ?!       − Ты считаешь всё это...       − ДА! − мой голос сорвался в хриплый крик, в котором копились все круги ада, что я прошёл. − НЕ МОЖЕТ ВСЁ ЭТО БЫТЬ БЕССМЫСЛЕННОЙ ЧЕРЕДОЙ СЛУЧАЙНОСТЕЙ! НЕ ВРИ МНЕ!       Тишина, пронзённая только моим собственным рваным, гневным дыханием.       − Я уверен… я здесь не просто так. И если ты знаешь… если ты знаешь и просто молчишь, прячешь это за улыбкой…       − Знаю…       Слово упало тихо, но прозвучало громче любого взрыва. Я застыл. В груди — адская смесь льда и пламени.       − Ты… − я не мог вымолвить больше.       − Слушай меня. Очень внимательно. Без вопросов. Прошу… − её голос дрогнул. − Спасибо.       Он глубоко вздохнула и прошел мимо меня, к самому краю могилы, как будто ища опору в этом камне.       − Когда мы переместились в новую реальность… − Голос стал тише, почти шёпотом, будто она боялась, что сами стены мироздания услышат. − Я вдруг… всё вспомнил. Всё. Как оказался у тебя. Почему вообще начал всё это. Почему твои воспоминания частично стерты... Откуда твоя способность к времени… И почему она исчезла именно в тот самый момент... почему... почему именно ты... много в общем чего вспомнил...       − Ты… знаешь?       − Да.       − И ты… − я сглотнул ком, подступивший к горлу. Надежда вспыхнула — хрупкая, как тончайшее стекло, и такая же острая. − Ты можешь мне рассказать?       − Нет. Я не могу.       − Почему?! − это было уже не требование, а почти стон.       − Потому что… иначе этого не случится. Никогда.       Это было невыносимо. Горько. Унизительно.       − Ты же… издеваешься надо мной… − я выдавил, чувствуя, как подкашиваются ноги.       − Нет, я…       − НЕТ! − я взорвался, и все плотины терпения рухнули разом. − Ты явно издеваешься! Как и все остальные! Думаете, можно тыкать меня носом — «ты просто должен это сделать» — и я не стану задавать вопросов?! За кого вы меня принимаете? За дурака? За слепого щенка? КАКАЯ ЦЕЛЬ ВСЕГО ЭТОГО?! Сделать из меня всесильного героя? Потешить чьё-то больное эго? Может, это вообще чей-то извращённый социальный эксперимент?! МОЖЕТ, Я УЖЕ МЁРТВ И ЛЕЖУ В КОМЕ, А ВСЁ ЭТО — АГОНИЯ МОЕГО МОЗГА?! Скажи мне правду! Любую! Даже кома будет в тысячу раз лучше, чем эта бесконечная, бессмысленная пытка!       Тишина. Только ветер выл в пустоте, словно вторя моему отчаянию.       − НУ!!!       − Это твоё предназначение…       Я замер. Словно меня окатили ледяной водой. Всё напряжение, вся ярость разом вышли из меня, оставив лишь пустоту и эти два роковых слова.       − …       − …       − И всё? Просто… предназначение? − мои слова прозвучали тихо, пусто, словно эхо в пещере. В них не осталось ни злости, ни надежды. Лишь леденящее осознание.       − …       − Я… просто создан для этого? Мой смысл — пройти через всю эту боль, все эти смерти… потому что… так было кем-то задумано? Я не человек, не личность… я функция?       − Это всё, что я могу сказать.       И это было ещё больнее, чем откровенная ложь. Эта ясность. Ужасающая, окончательная, ледяная ясность: вся моя жизнь, каждая слеза, каждая рана — уже прописана в чьём-то сценарии. И я — не герой своей истории. Я — всего лишь сюжетный ход.       − Лёша… я исчезаю…       − А?! − я резко обернулся, вырванный из оцепенения.       Твайлайт — или то, что так мастерски прикидывалось ею, — стояла у могилы. Её копыто начало рассыпаться. Не растворяться в свете, а именно рассыпаться — как стеклянная пыль, холодно сверкающая под призрачным лунным светом.       − Что это значит?! − я сделал шаг вперёд, инстинктивно протянув руку, хотя знал, что не удержу.       − Моё предназначение… выполнено. Я сделала то, ради чего был создан.       − КАКОЕ НАХЕР ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ?! Ты...       − Да… − её улыбка стала бледной, призрачной, прощальной. − Я бросаю тебя… на такой печальной ноте. Извини.       − Нет… Ты не посмеешь… так просто уйти!       − О, ещё как посмею.       Половина её тела уже висела в воздухе — не поддерживаемая ничем, кроме силы, что стремительно уходила, как песок сквозь пальцы. И в этом зрелище не было ни злобы, ни торжества. Лишь бесконечная, копившаяся эпохами усталость. И странное — почти материнское — сожаление ко мне, к этой пешке в огромной игре.       − Лёша, послушай меня. В последний раз.       − ИДИ ЛЕСОМ СО СВОИМИ «ПОСЛУШАЙ»! Я сыт по горло твоими намёками и полуправдой!       − Хм… − она покачала головой, и в её глазах мелькнула тень настоящей печали. − Ты даже не представляешь, к чему всё это в итоге приведёт. Какой конец тебя ждёт. Какое решение тебе предстоит принять...       − Я уже всё представил! − выкрикнул я. − Спасти их… или спасти себя. Вечный идиотский выбор!       − Почти. − Её голос стал тише, мягче, почти ласковым. − Только это даже не близко к настоящей правде. Ты не представляешь.       − Ну конечно. − я горько усмехнулся. − Всё по законам жанра… Загадка без разгадки до самого финала.       От Твайлайт осталась лишь голова и одно левитирующее копыто — дрожащее в воздухе, будто удерживаемое последней, невидимой нитью.       − Я должен… на последок сказать… кто я. Тебе это будет действительно важно... Потом.       Копыто медленно, почти невесомо двинулось ко мне — и коснулось груди. Легко. Тепло. Как прощание старого друга. Как благословение.       − Я — Алексей… приятно было познакомиться.       И тут же — всё исчезло. Голова. Копыто. Вся иллюзия, вся боль, вся ложь. Осталась только пустота. Гулкая, всепоглощающая. И один-единственный вопрос, висящий в воздухе, без малейшей надежды на ответ.       Я застыл. Внутри — абсолютный лёд, выжигающий всё, даже отчаяние.       − Нет… нет… я… я не хочу в это верить…              Знаешь, может, я и правда часть тебя. Или, может, я просто что-то вроде эха твоих мыслей. А может и что-то другое…мне самому непонятно… Я просто не могу дать тебе ответы, которых нет у тебя самого.              − Нет… − это был уже не протест, а предсмертный хрип души.              Нет. Это знак, что ты на верном пути. Не повторяй прошлых ошибок — ни как в первые дни, ни когда Селестия размазала нас по полу, ни в битве за Кантерлот, ни когда сомнения грызли изнутри... Ни сейчас. Соберись. И ответь — действительно ли Я этого хочу?              − Нет…       Пространство вокруг начало трескаться. Не рушиться с грохотом, а сыпаться, как уголь после огня: чёрные, беззвучные осколки реальности отделялись и падали в абсолютное никуда.              Ой, всё, хватит пафоса! Ты же не главный герой дешёвой фэнтези-книги!              Наступила тишина. Такая густая и мёртвая, что я услышал, как трескается собственная душа.       Потом — шёпот. Мой собственный. Едва слышный, но разрывающий всё на части:       − Я… кто я такой?       И вокруг — только чёрные осколки да эхо одного-единственного имени, которое больше не принадлежало ни этому миру, ни мне.