Глава 4. Принципы ордена

Апрель 1777 года, Бостон       Весна в Бостоне была обманчива. Солнце, пытавшееся растопить остатки упрямого зимнего льда в заливе, лишь обнажало грязь на мощёных улицах. Воздух, однако, уже не резал легкие колючим холодом, а нёс в себе влажное, тяжёлое тепло, смешанное с запахом оттаявшей земли, морской соли и вечного дыма из сотен труб. В этом воздухе витало нечто большее, чем просто смена сезонов - витал нервный, дрожащий заряд надвигающейся грозы. Война, тлевшая зимой, просыпалась, и её дыхание было густым и тревожным.       В маленьком доме у гавани, однако, царил свой, хрупкий мирок. Для Шэя Кормака время приобрело новое, странное измерение. Оно текло не от плавания к плаванию, не от задания к заданию, а от урока к уроку, от одного бытового дела к другому. Его мир, некогда простиравшийся на весь Атлантический океан, сжался до размеров гостиной, дворика и комнаты двенадцатилетнего мальчика.       Орден постепенно отодвигался на второй план, становясь назойливым фоном, а не главным содержанием жизни. Собрания, на которые он раньше являлся неукоснительно, теперь пропускались под самыми разными, зачастую надуманными предлогами. Письма от Хэйтема, некогда вызывавшие мгновенную готовность к действию, теперь подолгу лежали нераспечатанными на том самом столе, заваленном картами. «Морриган» под началом Карла Уолкера ушёл в двухмесячное плавание к берегам Новой Шотландии, и Шэй, к удивлению команды, остался на берегу. Он ссылался на необходимость ремонта дома и «личные обстоятельства», что для него, человека, не имевшего ни семьи, ни имущества, кроме корабля и оружия, звучало немыслимой ересью.       Его занятость теперь носила иной характер. Она была заполнена не тайными миссиями и погонями, а уроками фехтования во дворе, походами на рынок, починкой протекающей крыши и долгими вечерами, когда он слушал, как Арно, спотыкаясь о незнакомые слова, читает вслух английские книги - всё это было маленьким кирпичиком в стене, которую он возводил между собой и Орденом. И с каждым таким кирпичиком нарастало внутреннее напряжение. Он чувствовал себя дезертиром, предающим клятву, данную Хэйтему и идеалам, которым служил почти 10 лет. Но когда он видел, как Арно, сосредоточенно хмуря лоб, отрабатывает выпад, или слышал его смех в ответ на неуклюжую шутку Карла, сомнения отступали, уступая место новому, непонятному чувству долга.       И всё это время над ним висело одно сплошное, неумолимое напряжение. Оно было похоже на ту самую весеннюю грозу, что копилась над Бостоном – тихое, давящее ожидание разряда. Он знал, что так не может продолжаться вечно. Знавал, что его отдаление не осталось незамеченным. Рано или поздно за ним придут. Или придут за мальчиком.       Однажды во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к крышам домов, отбрасывая длинные, искажённые тени, это напряжение наконец лопнуло. Арно, разгорячённый после часовой тренировки с палками, имитировавшими рапиры, играл во дворе. Он атаковал невидимого противника, уворачивался от воображаемых ударов, его лицо было сосредоточено и серьёзно. В эти моменты он забывал обо всём – о потере, о страхе, о чужой стране. Он был просто двенадцатилетним мальчишкой, полностью поглощённым своей игрой. Он не заметил, как калитка во двор тихо отворилась.       На пороге стоял мужчина. Высокий, прямой, закутанный в тёмно-синий, почти чёрный плащ с высоким воротником. Его поза была исполнена холодного, безмятежного достоинства, а взгляд - острый, пронзительный, мгновенно оценивающий обстановку, – скользнул по двору, по дому и наконец остановился на мальчике. Ни одна мышца на его лице не дрогнула, но в глубине этих светлых глаз что-то мелькнуло -мгновенная вспышка удивления, тут же погашенная ледяным расчётом.              Хэйтем Кенуэй не сказал ни слова. Он лишь медленно, словно давая мальчику время осознать его присутствие, перевёл взгляд на дверь дома, которая в этот момент распахнулась. На пороге появился Шэй. Он был без плаща, в простой рубашке с закатанными до локтей рукавами, в руках он держал две только что заточенные тренировочные палки. Время остановилось. Шэй замер, и его пальцы судорожно сжали деревянные рукояти. В глазах его мелькнуло то самое, чего он так боялся – узнавание, а за ним мгновенная, стальная маска контроля. Он видел, как Арно съёжился, чувствуя ледяную ауру, исходящую от незнакомца. – Арно, внутрь, – голос Шэя прозвучал непривычно глухо, но твёрдо. – Сейчас же. Мальчик, не нуждаясь в повторении, метнулся к двери, за спину Шэя, и скрылся в полумраке дома. Хэйтем не двинулся с места. Его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. — Вот она, — произнёс Кенуэй вместо приветствия, и его голос, бархатный и спокойный, прозвучал как выстрел в тишине. — Та самая «занятость», что оккупировала твой двор и, как я погляжу, всё твоё время, друг мой.       Шэй молча отступил в сторону, приглашая войти. Его движения были скованными. Он бросил палки на груду дров у стены и провёл рукой по лицу, будто стирая с себя маску простого опекуна и вновь облачаясь в шкуру Капитана Кормака. В гостиной пахло кожей, деревом и слабым ароматом вчерашнего супа. Хэйтем, войдя, с беглым, но всевидящим интересом окинул взглядом комнату. Его взгляд задержался на двух кружках на столе, на детском плаще, висящем на вешалке, на стопке книг на французском на полке. Ничего не говоря, он снял плащ и аккуратно повесил его рядом, обнажив безупречный камзол и шпагу на боку. – Чай? – глухо предложил Шэй, больше по привычке, чем от желания проявить гостеприимство. – Не трудись, – вежливо отказался Хэйтем. Он подошёл к камину, в котором тлели угли, и остановился, повернувшись к Шэю спиной. Несколько секунд в комнате царила тягостная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и приглушёнными звуками с улицы. – Ты стал призраком, Шэй, – наконец произнёс Хэйтем, всё ещё глядя на огонь. – Тени на собраниях не хватает. Депеши остаются без ответа. «Морриган» бороздит океан без своего капитана. Это вызывает… вопросы. – Дела, – коротко бросил Шэй, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди. – Я писал. – «Дела», – повторил Хэйтем, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, язвительная нотка. Он медленно обернулся. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым. – Объясни мне эти «дела». Потому что я вижу лишь одно. Ты занят играми в солдатики с мальчишкой. — в голосе Хэйтема впервые прозвучали нотки холодного, невероятного разочарования. — Мы ведём войну, Шэй. Войну, исход которой определит будущее этих колоний, будущее всего Ордена. — Это не игра, — рыкнул Шэй, и его пальцы сжались в кулаки. — И это не просто «мальчишка». — Тогда кто он? — Хэйтем сделал шаг вперёд, и его фигура вдруг показалась огромной, подавляющей. — Откуда он? Я видел его глаза, Шэй. В них читается порода. Воспитание. Это не уличный сорванец. Кто его родители?       Шэй молчал, чувствуя, как ловушка, которую он сам себе расставил, начинает захлопываться. Он мог солгать, но ложь была бесполезна. Хэйтем уже всё понял. Он всегда всё понимал. Кормак почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он знал, что этот разговор неизбежен, но он не был к нему готов. – Он… – произнёс Шэй, с трудом подбирая слово. – Я не мог оставить его там. – «Там»? – мягко переспросил Хэйтем, поднимая бровь. – Где именно? В Версале? В доме Шарля Дориана? Ассасина, которого ты убил, чтобы заполучить артефакт для нашего Ордена? Каждое слово било точно в цель. Шэй отвёл взгляд, его челюсть напряглась. – Он ничего не знал. Он был ребёнком. Он остался бы один, его бы забрали ассасины, воспитали бы в своих идеях… Я не мог допустить этого. – Благородно, – произнёс Хэйтем, и в его голосе не было ни капли одобрения. – Невероятно благородно. Ты убиваешь отца, а потом похищаешь его сына, чтобы… что? Искупить вину? Играть в счастливую семью? Это не благородство, Шэй. Это сентиментальная глупость, граничащая с предательством. – Предательством? – Шэй выпрямился, его глаза вспыхнули. – Я ничего не предал! Орден получил свою шкатулку. Я выполнил свою миссию! – Твоя миссия заключалась в том, чтобы устранить угрозу и забрать артефакт! – голос Хэйтема оставался ровным, но в нём зазвенела сталь. – Не усыновлять наследника врага! Ты понимаешь, какой риск ты на себя взвалил? Он – сын ассасина. Его кровь, его воспитание… это бомба, которая может рвануть у нас прямо под носом в любой момент! Или ты наивно полагаешь, что он никогда не узнает, кто убил его отца? – Он не узнает, – прошипел Шэй, подходя ближе. Его собственное спокойствие начало давать трещины, обнажая клокочущую ярость и страх. – Я дал ему кров, еду, защиту. Я учу его… учу его быть лучше, чем они. – Ты учишь его фехтовать! – парировал Хэйтем, и его холодное спокойствие наконец начало таять, уступая место гневу. – Ты вооружаешь его! Ты готовишь орудие, которое однажды может быть обращено против нас! Ты думаешь только о своём утерянном покое, Шэй, ты ослеплён этой… этой привязанностью! Ты забываешь принципы, ради которых мы сражаемся! Ради которых ты когда-то оставил ассасинов! Или ты настолько возомнил себя провидцем, что решил вырастить из него идеального тамплиера, своего личного протеже? — Я пытаюсь дать ему шанс! — взорвался Шэй. — Шанс на нормальную жизнь! Без войн, без орденов, без этой вечной вражды! Чтобы он вырос и сам решил, кем ему быть! — Наивно, — холодно отрезал Хэйтем. — Ты живёшь в мире иллюзий, друг мой. Мы строим новый мир, Шэй! Мир порядка, мира и процветания! И для этого иногда приходится идти на жертвы! Жестокие решения! Но ты… ты теперь предпочитаешь играть в песочнице с мальчишкой, чей отец был нашим злейшим врагом! Хочешь оградить его от Орденов? Но этот мальчик уже часть войны, сам того не зная. И твои действия, твоё неповиновение… они подрывают не только твой авторитет, но и основы нашего братства. Ты ставишь личное выше долга. Это – слабость.       Они стояли друг напротив друга, грудь вздымалась, в воздухе пахло перегаром от слов, которые нельзя было взять назад. Стены этого дома, ставшего для Шэя крепостью, впервые ощущались как ловушка. В глазах Кормака что-то надломилось. Вся ярость, всё напряжение месяцев вылилось в одно-единственное, тихое и страшное предложение. Он выпрямился во весь рост, его взгляд стал прямым и вызывающим. – …Тогда, быть может, я и впрямь плохой тамплиер. Если мои действия, моя «занятость» так подрывают ваши драгоценные принципы, Хэйтем, тогда сделай то, что должен сделать Грандмастер! Выгони меня!       Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже уличный шум на мгновение затих. Хэйтем замер, его безупречная маска наконец дрогнула, обнажив не ожидание этого, а… растерянность. Он видел перед собой не мятежника, не предателя. Он видел Шэя Кормака – своего самого верного друга, человека, который прошёл с ним через огонь и воду. Он видел боль в его глазах, упрямство и ту самую преданность, но обращённую теперь на что-то другое.       Как Грандмастер, он должен был бы принять этот вызов. Отречься от него. Изгнать за неповиновение. Но как Хэйтем… как человек, который знал цену его жертвам, который помнил его ярость и его преданность идеалам Ордена… он не мог. – Ты не понимаешь, что говоришь, – наконец произнёс он, и его голос потерял былую твёрдость, в нём слышалась усталость. – Ты – один из лучших. Опора Ордена в колониях. Без тебя… – Решай, Хэйтем, – перебил его Шэй, не отводя взгляда. – Ты – Грандмастер. Ты должен думать о благополучии Ордена. Если я – угроза этому благополучию… изгони меня.       Он бросил ему вызов, поставив на кон всё. И Хэйтем, всегда знавший правильный ответ, на этот раз молчал. Он смотрел на друга, на его дом, на следы присутствия чужого ребёнка, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Принципы Ордена были ясны и неумолимы. Но человек, стоявший перед ним, был важнее любого принципа. Пока что. Повернувшись, не сказав больше ни слова, Хэйтем взял свой плащ и вышел из дома, оставив Шэя одного в центре комнаты, в кольце тишины, которая теперь звенела громче любого обвинения. Он не ответил прямо, но было ясно, Шэй может больше не утруждать себя Орденом.