Глава 5. О сложностях воспитания

      Солнце, ещё робкое, но уже настойчивое, заливало светом маленький дворик дома Шэя, растопляя последние грязные подушки снега в тени забора. Воздух звенел капелью с крыш и нес в себе непривычные запахи — оттаявшей земли, мокрого дерева и чего-то далекого, цветущего, что манило из-за пределы их замкнутого мирка.        Прошло несколько месяцев с того дня, когда его жизнь переломилась пополам, как хрупкая льдинка. Острая боль утраты притупилась, превратившись в тихую, ноющую тоску, которая будила его по ночам и заставляла в сотый раз перебирать в памяти смутные образы Версаля: серьёзное лицо отца, склонившегося над книгами, прохладу мраморных полов, шепот придворных в бесконечных анфиладах. Теперь его мир состоял из трёх комнат, пахнущих кожей и сталью, и клочка земли, огороженного частоколом. Для Арно Дориана тихие, растянутые часы, когда Шэй уходил по своим делам, стали особым временем — временем собственного, пусть и ограниченного стенами, мира. Первые дни одиночества были наполнены почти животным страхом. Каждый скрип половиц, каждый отдалённый крик с улицы заставлял его вздрагивать и прислушиваться, сердце бешено колотилось где-то в горле. Он сидел на полу у камина, даже если тот не был растоплен, поджав под себя ноги, и просто ждал. Ждал возращения тяжёлой, уверенной поступи, скрипа двери и низкого голоса, который, пусть и неласково, но обозначал границы этого нового, странного бытия. Но недели шли, страх понемногу отступал, сменяясь скукой, а затем — робким любопытством. Запретная территория дома Шэя манила, но Арно, воспитанный в строгости, даже мысленно не переступал черту. Стол с бумагами под печатями, пистолеты в кобуре у кресла, шпага у камина — всё это оставалось неприкосновенным. Вместо этого он открывал для себя дозволенное.       Его главным сокровищем стала полка в гостиной, заставленная книгами. Сначала он перечитал все те, что принёс для него Шэй — детские романы на французском, найденные бог весть где. Потом его взгляд упал на толстые, потрёпанные фолианты, оставшиеся от прежней жизни хозяина. Это были судовые журналы, трактаты по навигации, описания далёких земель. Английский язык в них был сложным, усыпанным терминами, но Арно, с упрямством, унаследованным от отца, вооружился словарём, который тоже нашёл на полке. Он часами сидел, склонившись над пожелтевшими страницами, вписывая незнакомые слова в свою тетрадь, бормоча их вслух, пытаясь уловить особенности чужой речи. Он погружался в мир широт и долгот, штормов и штилей, мысленно путешествуя на «Морригане» по всему миру. В этих книгах не было жизни Версаля — изящной, пахнущей духами и интригами. Здесь был запах солёного ветра, смолы и настоящего, не приукрашенного опасностями дела. И в этом была своя, суровая поэзия.       Иногда, когда глаза уставали от чтения, он выходил в маленький дворик за домом. Здесь, под присмотром высокого забора, он отрабатывает стойки и выпады, которым учил его Шэй. Палка в его руке становилась изящной рапирой, а воображаемый противник — грозным фехтовальщиком. Он нападал, отступал, парировал, его лицо покрывалось испариной, а щёки горели от напряжения. В эти минуты он не был сиротой, не был чужим в чужой стране. Он был капитаном, исследователем, героем одной из тех историй, что рассказывал ему Шэй по вечерам.       Однажды, в один из таких особенно тёплых дней, когда солнце пригревало уже по-настоящему, а с залива дул лёгкий, солёный ветерок, привычная тишина двора была нарушена. Из-за забора донеслись голоса — звонкие, смеющиеся, полные беззаботности, которой так не хватало в его собственной жизни. Арно замер, прислушиваясь. Это были мальчики, судя по голосам, его ровесники. Они что-то кричали друг другу на стремительном, колком бостонском английском, и он смог разобрать лишь обрывки: «...прятаться...», «...кто водит...», «...до большого дуба!».              Любопытство, сильнее страха и запретов, заставило его подойти к щели в заборе. На улице, на пыльной мостовой, резвились трое мальчишек. Один, рыжий и веснушчатый, что-то горячо доказывал, размахивая руками. Другой, пониже ростом, с тёмными волосами, смеялся, опираясь на палку, похожую на ту, что была у Арно. Третий, самый высокий, спокойно слушал их, засунув руки в карманы поношенных штанов. Арно смотрел на них с таким жадным интересом, что не заметил, как рыжий мальчик заметил его в щели. Тот на мгновение замолчал, уставившись на Арно, а потом толкнул локтем товарища.        — Эй, кто там? — крикнул он по-английски. — Подсматриваешь, что ли? Арно отпрянул, испугавшись, но любопытство оказалось сильнее. Он снова выглянул в щель. — Я... я не подсматриваю, — с трудом выдавил он, стараясь говорить правильно. Мальчишки переглянулись, заинтересовавшись. — А ты кто такой? — спросил другой, повыше ростом. — Ты в этом доме живёшь? Арно кивнул. — Oui — Француз? — уточнил третий, самый маленький. — Да, — признался Арно. Наступила короткая пауза. Мальчишки оценивающе его разглядывали. — А ты выйти не хочешь? — наконец предложил рыжий. — Сидишь там, как в тюрьме. Идём с нами на набережную. Там сегодня разгружают корабль с сахаром, можно посмотреть. — Я... я не могу выйти, — пробормотал он, с тоской глядя на щеколду калитки. — Мне нельзя. — А кто узнает? — подзадорил рыжий. — Мы далеко не уйдём.       Искушение было слишком велико. Арно оглянулся на глухой фасад дома. Он был пуст и безмолвен. Запрет Шэя — «никуда со двора не уходить» — прозвучал в памяти грозным эхом, но он был таким далёким и абстрактным по сравнению с живым, настоящим предложением этих мальчишек. Скованность одиночества, тягостная тишина дома — всё это перевесил один-единственный кивающий взгляд рыжего паренька. Арно медленно, будто совершая нечто запретное и великое, отодвинул щеколду. Скрип калитки прозвучал для него громче пушечного выстрела. Первый шаг на пыльную улицу был шагом в другой мир. Мир, где пахло не пылью и старой бумагой, а горячей мостовой, печёным картофелем из соседней лавки и потом мальчишеских спин. Мир, полный шума и жизни.       День, последовавший за этим шагом, стал для Арно калейдоскопом новых ощущений. Они играли в салки, носились по узким переулкам, прятались за телегами с сеном. Потом Уильям, старший из троих мальчишек, предложил пойти к набережной, посмотреть на корабли. Арно, для которого гавань была лишь частью вида из окна, с изумлением увидел её изнутри — бесконечный лес мачт, крики грузчиков, запах рыбы, соли и далёких стран. Он, как заворожённый, слушал, как Уильям, сын портового кладовщика, с хваткой знатока рассказывал о каждом судне — откуда оно, какой груз везёт.              Потом они нашли тихую заводь, где вода была прозрачной, и Томас, оказавшийся сыном сапожника, но страстным любителем природы, показал им, как делать «блинчики» на воде, кидая камешки. Арно, никогда не делавший этого, поначалу не мог понять, как это работает, но Джек, несмотря на свою резкость, терпеливо показал ему, как выбрать подходящий камень и бросить его под правильным углом. Когда плоский камень наконец отскочил от воды три раза, прежде чем утонуть, Арно почувствовал прилив восторга, которого не испытывал со времён прогулок с отцом в версальском парке.       Они делились с ним своим незамысловатым обедом — ломтём грубого хлеба с салом и луком. Они смеялись, шутили, спорили о чём-то своём, и Арно, сначала с трудом понимавший их быструю речь, постепенно втягивался, улавливая смысл по жестам и интонациям. Он был всего-навсего мальчишкой, играющим с другими мальчишками. И в этой простоте была такая свобода, о которой он и забыть успел. Потом они играли в пятнашки, бегая между складскими помещениями, их крики сливались с общим гомоном гавани. Арно, сначала скованный и неуклюжий, постепенно оттаял. Он смеялся, когда его догоняли, и ликовал, когда сам оказывался проворнее Джека. Это был другой мир — грубый, местами жестокий, но невероятно живой и свободный. В нём не было места для тихих комнат, заполненных тенями прошлого, и для гнетущей тайны, которую Арно чувствовал каждый раз, глядя в задумчивые, строгие глаза Шэя.       Солнце клонилось к западу, окрашивая кирпичные стены домов в багряные тона. Воздух стремительно холодал. Веселье пошло на убыль, и Арно с внезапной остротой осознал, как много времени прошло. Сердце его ёкнуло от предчувствия.        — Мне пора, — сказал он товарищам, стараясь, чтобы голос не дрожал. Томми хлопнул его по плечу. — Ладно, француз. Заходи ещё. С тобой весело.       Арно не ответил. Он бежал по знакомым и вдруг ставшим чужими улицам, сердце стучало, как барабан, в такт его ногам. Он представлял себе пустой дом, хмурое лицо Шэя, его гнев. Он мысленно повторял оправдания, но все они казались жалкими и неубедительными.       Подбежав к калитке, он с облегчением увидел, что она не заперта. Значит, Шэй ещё не вернулся? Он тихо, на цыпочках, проскользнул во двор, стараясь дышать как можно тише. Но когда он поднял глаза на дом, его надежды рухнули. В окнах гостиной мигал огонёк камина. Он замер на пороге, не решаясь войти. Дверь в гостиную была приоткрыта. Арно увидел Шэя. Тот стоял спиной к нему, у камина, неподвижный, как скала. Его поза, обычно такая уверенная, сейчас была напряжённой до дрожи. Он не обернулся, когда Арно переступил порог, но по тому, как сжались его плечи, было ясно — он знал. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как перед грозой. — Где ты был? - Голос Шэя был тихим, почти беззвучным, но от этого он звучал ещё страшнее. Арно почувствовал, как подкашиваются ноги. — Я... я гулял, — прошептал он, опуская голову. — Я тебе что говорил? — Шэй не повышал голоса, но от этого его речь звучала ещё страшнее. Он медленно приблизился. — Я тебе что сказал, Арно? «Никуда со двора не уходить». Это было понятно? Или мои слова для тебя — пустой звук? Я вернулся, а дома пусто! Нигде тебя нет! Я полгорода обыскал! Думал, тебя украли, думал, ты... — он резко оборвал себя, с силой сжав кулаки. — Ты ослушался меня, Арно. Прямо и нагло. — Мне было скучно! — вырвалось у Арно, и слёзы, которые он с таким трудом сдерживал, наконец хлынули по его щекам. — Я встретил мальчиков... они были добрые... мы играли... я не думал, что так поздно... — Добрые? — Шэй с грохотом отодвинул стул. — Ты знаешь этих «добрых» мальчиков? Ты знаешь, на что они способны? Этот город — не версальский парк, Арно! Здесь за углом может подстерегать любая опасность! Я не для того тебя сюда привёз, чтобы ты пропал в первом же переулке из-за своей глупости!       В его голосе, сквозь ярость, прорвалась нота чего-то иного — того, что Арно не сразу распознал. Это был страх. Глухой, животный страх, который заставил Шэя обежать весь район, заглядывая в каждую подворотню, и который теперь выливался в эту сокрушительную бурю. — Иди в свою комнату, — прошипел Шэй, отворачиваясь. Его голос снова стал глухим и усталым. — И чтобы я больше никогда не видел такого. Понятно?       Арно кивнул, не в силах говорить, и побежал в свою комнату, захлопнув за собой дверь. Он бросился на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дал волю слезам. Он чувствовал себя преданным, непонятым, несчастным. Шэй был несправедлив! Он просто хотел друзей, просто хотел быть как все...       Шэй замер. Он смотрел на плачущего мальчика, на его вздрагивающие плечи, и что-то в его собственном напряжении начало сдавать. Ярость отступила, обнажив усталость и ту самую, тщательно скрываемую тревогу, которая глодала его изнутри все эти часы. Он провёл рукой по лицу, внезапно почувствовав всю тяжесть прожитого дня. Шэй остался стоять у камина, слушая, как за стеной затихают рыдания. Чёрт возьми, он всё испортил. Он видел не непослушание, а свой собственный страх. Страх потерять то единственное, что начало приносить в его жизнь что-то, кроме долга и крови. Он вышел на крыльцо, вечерний воздух был прохладен. Он смотрел на тёмные улицы, на огни в окнах других домов, на обычные жизни обычных людей. Ему, всю жизнь сражавшемуся с ветряными мельницами войн между орденами, эта обыденность была недостижимой роскошью. И он, как дурак, пытался построить её подобие из страха и запретов. Он вдруг вспомнил свои собственные дни одиночества в детстве, тоску по простому человеческому общению. Он понимал Арно лучше, чем хотел бы признаться даже самому себе. Прошло несколько часов. В доме воцарилась тишина. Шэй вздохнул и вернулся внутрь, прошел по коридору, приоткрыл дверь в комнату Арно. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь окно, он увидел смутный силуэт под одеялом. Мальчик лежал неподвижно, лицом к стене, дышал ровно, будто спал.              Шэй тихо вошёл и подошёл к кровати. Он увидел, что одеяло сползло, и осторожно, почти с благоговением, поправил его, укутав мальчика. Он стоял над ним, глядя на его тёмные волосы, на расслабленное, доверчивое во сне лицо. Этот ребёнок, с его упрямством, любопытством и незащищённостью, проломил броню, которую Шэй выстраивал годами. Он не удержался. Его грубая, покрытая шрамами рука, привыкшая сжимать лишь рукоять меча или штурвал, медленно поднялась и легла на голову Арно. Он нежно, почти неслышно провёл ладонью по его волосам. — Прости, малыш, — прошептал он в тишину комнаты. Голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Я...я испугался. Больше не буду так кричать.       Он не ждал ответа и не получил его. Арно не пошевелился, лишь его дыхание на мгновение сбилось. Но Шэй почувствовал, как под его ладонью напряжение в маленьком теле немного ослабло. Он постоял так ещё минуту, затем развернулся и вышел, так же тихо закрыв за собой дверь. Он не знал, как строить мосты через пропасть, которую сам же и создал. Он не знал, как быть отцом, когда сам всегда был солдатом. Но в тот миг, касаясь волос спящего — или притворяющегося спящим — мальчика, он понял, что готов учиться. Ради этого хрупкого спокойствия, ради этого тихого дыхания за стеной. Даже если цена этому — вечный конфликт с самим собой и с принципами Ордена, который всё больше становился для него далёким и чужим.               Арно не спал. Он слышал каждый звук — скрип двери, шаги, шёпот. Он чувствовал прикосновение, такое неожиданное и такое тёплое. И когда дверь закрылась, а шаги затихли, он повернулся к стене и снова, уже по-другому, тихо и облегчённо, заплакал. На этот раз слёзы были не от обиды, а от чего-то нового и тёплого, что разлилось у него внутри. Может, он здесь не чужой. Может, его крепость была не только из камня и запретов.