Глава 7. Грандмастер

Октябрь 1781 года, Бостон

      Октябрь пришёл в Бостон с ледяным дыханием. Резкий ветер срывал с деревьев последние пожухлые листья, швырял их в стёкла домов и гнал по пустынным, тёмным улицам. В камине маленького дома у гавани трещали поленья, но их тепло больше не могло прогнать холод, поселившийся в стенах. Холод исходил от самого Шэя. С того вечера, когда он вернулся из таверны, узнав о гибели Хэйтема, что-то в нём надломилось и заморозилось. Он стал тенью, призраком, появляющимся в доме лишь для того, чтобы сменить одежду, взять оружие и снова исчезнуть. Он не смотрел на Арно. Вернее, смотрел, но взгляд его был пустым, скользящим по нему, как по предмету мебели. Он не отвечал на вопросы, не комментировал дела, которые Арно вёл по дому и по поручениям для «Морригана». Молчание между ними стало густым и непроницаемым, как стена.       Арно чувствовал это. Он видел, как Шэй, всегда такой прочный и незыблемый, словно каменная глыба, теперь рассыпался изнутри. Он пытался заговорить, предложить помощь, но в ответ получал лишь короткое мычание или вовсе ничего. Однажды утром он не выдержал. — Шэй, — начал он, загораживая ему дорогу к выходу. — Поговори со мной. Что происходит? Я могу помочь.       Шэй остановился. Его глаза, впалые и тёмные от бессонных ночей, медленно поднялись на Арно. В них не было ни гнева, ни привычной суровости. Лишь ледяная, бездонная усталость. — Не мешай, — тихо произнёс он, и его голос был похож на скрип ржавой двери. — Тебя это не касается.       Он отстранил Арно плечом, не сильно, но достаточно твёрдо, и вышел, не оборачиваясь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Арно остался стоять посреди гостиной, слушая, как его шаги затихают за порогом. Он понимал, что теряет его. И был бессилен что-либо изменить.

***

      Шэй шёл по Бостону, не видя улиц. В ушах у него стоял гул — отголосок выпитого виски и оглушительной тишины, что воцарилась в его душе. Гибель Хэйтема была не просто потерей друга. Это был крах всего мира. Хэйтем был его компасом, его якорем. Теперь компас сломался, а якорный канат порвался.       Он пришёл в одно из убежищ Ордена — подвальное помещение под аптекой, пахнущее травами и пылью. Там его ждали. Несколько человек — старые, проверенные тамплиеры, их лица были напряжены и суровы. Они говорили о хаосе, о том, что после гибели Кенуэя и недавней смерти Чарльза Ли от руки ассасина Орден в колониях остался без руководства. Без направления. Они спорили, ссорились, их голоса сливались в тревожный гул.       Шэй стоял у стены, слушая. Он смотрел на этих людей — на их страх, их амбиции, их растерянность. И вдруг его собственная пустота начала заполняться чем-то иным. Холодным, тяжёлым, как свинец. Чувством долга. Не того долга, что был у него перед Хэйтемом, а долга перед самой идеей.             Перед делом, ради которого он когда-то оставил ассасинов. Порядок. Стабильность. Мир, построенный на разуме, а не на хаосе. Один из старейшин, седой мужчина с лицом, испещрённым морщинами, обвёл взглядом собравшихся. — Нам нужен лидер, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Кенуэй нет. Ли нет. Мы остались одни. Мы слабеем, а Братство ассасинов набирает силу. Их новый лидер… он методично уничтожает нас. — Коннор, — тихо, почти невольно, произнёс Шэй. Все взгляды устремились на него. Он не часто говорил на этих собраниях в последние месяцы. — Ты знаешь его? — спросил седой тамплиер.       Шэй медленно кивнул. Он знал. Он наводил справки. Рылся в старых отчётах, допрашивал информаторов. Молодой могавк. Жестокий, целеустремлённый. И сын Хэйтема Кенуэя. Эта ирония судьбы жгла его изнутри. Хэйтем, который с таким презрением и гневом говорил ему о «сентиментальной глупости» усыновления сына врага, сам оставил после себя наследника. Наследника, который теперь стал самым опасным врагом их Ордена.       Мысль об этом вызывала в Шэе не злорадство, а горькую, едкую горечь. Хэйтем был прав в одном — дети становятся оружием. Часто — против тех, кто их породил или приютил. Коннор был живым доказательством этого. И следующим на его пути, Шэй не сомневался в этом, буду он сам. Опытный, известный, один из последних столпов Ордена в колониях. Охотник сам стал дичью.       Он оттолкнулся от стены. Его движение было резким, полным внезапной энергии. Все замолчали. — Дискутировать можно бесконечно, — его голос прозвучал громко и чётко, нарушая гнетущую тишину подвала. — Ассасины не ждут. Они действуют. У них есть лидер. А у нас — болтовня.       Он обвёл взглядом собравшихся, и в его глазах вспыхнул знакомый им всем огонь — огонь капитана «Морригана», человека, который не знал слова «невозможно». — Я принимаю руководство, — заявил Шэй. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. — Если никто не готов оспорить это право.       Никто не возразил. В его тоне, в его позе была та самая стальная воля, которой им так не хватало. Они видели в нём не просто преемника — они видели последний оплот. Скалу, о которую разобьётся волна хаоса.       С этого дня Шэй Кормак исчез. Не из Бостона, но из той жизни, что он с таким трудом выстроил для себя и Арно. Он стал Грандмастером. Призраком, управляющим сетью агентов, вербовщиком, стратегом. Его мир сжался до размеров карт, покрытых значками передвижений врага, до сводок разведки, до планов контратак.       Он почти не появлялся дома. Лишь изредка, глубокой ночью, он заходил, чтобы сменить одежду, взять чистые бланки для донесений. Он видел спящего Арно, его лицо, озарённое лунным светом, безмятежное и доверчивое. И каждый раз холод внутри него сжимался в тугой, болезненный узел. Он вспоминал слова Хэйтема: «Ты ставишь личное выше долга. Это — слабость».       Теперь он понимал это с пугающей ясностью. Его привязанность к мальчику была слабостью. А слабость в их войне вела к гибели. Не только его собственной, но и всего, что он пытался защитить. Он не мог позволить себе эту роскошь. Не сейчас. Не когда тень Коннора нависла над ними всеми.       Он развернул карту колоний на столе в своей новой штаб-квартире — в другом, секретном месте. Его палец скользнул от Бостона к Нью-Йорку, к границам Поселения. Он думал о Конноре. О сыне Хэйтема. О мальчишке из племени, который теперь в одиночку терзал их организацию. В его груди клокотала странная смесь чувств — ненависть к убийце своего друга, холодное уважение к его умению и… что-то похожее на понимание. Он тоже когда-то был молодым идеалистом, верящим в свою правду. Но его правда привела его сюда. К этому столу. К этой карте. К необходимости отдавать приказы и посылать людей на смерть.       Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Перед ним стоял образ Хэйтема. Холодный, насмешливый.       «Смотри, как далеко мы зашли, старый друг, — мысленно обратился к нему Шэй. — Ты упрекал меня за ребёнка в моём доме. А сам оставил после себя того, кто сейчас вырезает нас одного за другим. Кто из нас был большим глупцом?»       Ответа не было. Лишь ветер завывал за окном, напоминая о наступающей зиме. Одинокой и беспощадной.       Шэй открыл глаза. Сомнения и сентименты были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он был Грандмастером. Последним бастионом. И он сделает всё, чтобы его крепость устояла. Даже если для этого придётся окончательно похоронить в себе того человека, который когда-то пожалел испуганного мальчика и привёз его через океан.       Он взял перо и начал писать. Чёткие, короткие распоряжения. Укрепить наблюдательные посты. Найти слабые места в сети ассасинов. Выявить их новых рекрутов. Война продолжалась. И он был полон решимости выиграть её. Ценой всего.

1783 год, Бостон

      Два года. Два долгих года, в течение которых дом у гавани превратился из крепости в постоялый двор, где два призрака лишь изредка пересекались в коридорах. Для Арно Дориана эти годы стали временем томительного ожидания и горького взросления.       Он пытался. Сначала — усердием. Он взял на себя все заботы по дому, которые только можно было вообразить. Чистил, убирал, готовил еду, даже пытался штопать одежду Шэя, глядя на кривые, неумелые стежки. Он приходил в порт, помогал команде «Морригана» с погрузкой, вникал в отчёты, которые Шэй теперь оставлял на столе свёрнутыми в трубку. Он становился незаменимым управляющим, тихим и эффективным. Он ловил себя на мысли, что ждёт — ждёт похвалы, взгляда, простого кивка. Но Шэй лишь брал готовые отчёты, бегло просматривал их и откладывал в сторону. Его благодарность, если она и была, выражалась в молчании. Он был как корабль, проходящий в тумане, — видимый, но недосягаемый, и его гудок никогда не звучал в ответ.       Тихая обида, копившаяся месяцами, начала бродить и искать выхода. Если усердие не работает, может, сработает его противоположность? Он начал с малого — задерживался в городе допоздна, возвращался затемно, пропуская ужин. Шэй не комментировал. Тогда Арно пошёл дальше. Он начал нарываться на стычки с британскими патрулями — не открыто, не с кулаками, а с язвительными комментариями, с вызывающим взглядом.       Он гулял по главным улицам после комендантского часа, демонстративно не обращая внимания на окрики часовых. Первый раз его задержали и продержали в душном каземате до утра. Он сидел на холодном каменном полу, слушая ругань других арестантов, и ждал. И дождался. Под утро дверь скрипнула, и появился Шэй. Он не смотрел на Арно. Он говорил с офицером, его голос был тихим и спокойным. Прозвучал звон монет. Потом Шэй резко мотнул головой в сторону выхода. — Выходи.       Они шли домой молча. Арно ждал взрыва, крика, чего угодно. Но Шэй лишь шёл впереди, его спина была напряжённой до дрожи. У самого дома он остановился, повернулся и, не глядя в глаза, отвесил Арно короткий, тяжёлый подзатыльник. Не от злости, а от… досады. От усталости. — Хватит дурака валять, — прошипел он. — Мне и без тебя забот хватает. — Каких забот? — вырвалось у Арно, и голос его дрогнул от нахлынувших чувств. — Ты почти не бываешь дома! Я могу помочь! Скажи, что происходит!       Шэй посмотрел на него. И в его глазах Арно увидел не гнев, а то же самое, что чувствовал сам — беспомощность. И понимание. Понимание того, что все эти выходки — лишь крик о внимании. — Работы много, — устало произнёс Шэй, отводя взгляд. — Дела. Орд… Дела, которые тебя не касаются. Не мешай.       Он развернулся и ушёл в дом. Арно остался стоять на улице, чувствуя себя глупо и одиноко. Он добился своего — Шэй заметил его. Но это внимание было похоже на шлепок непослушной собаке.       Так продолжалось ещё несколько раз. Арно нарушал правила, оказывался в камере, Шэй решал его проблемы. Их диалог состоял из молчания, иногда из короткой лекции и фразы «не мешай». Стена между ними становилась не просто каменной, а ожившей, колючей, причиняющей боль обеим сторонам.       И вот однажды вечером, когда Арно, уже почти отчаявшись, снова вернулся домой под утро, Шэй ждал его не у камина, а за столом. На столе лежала не карта, а несколько толстых папок с бумагами и корабельный журнал. — Хватит, — сказал Шэй, прежде чем Арно успел что-то сказать. Его голос был ровным, но окончательным. — Эти детские игры нам обоим не нужны. Ты хочешь дела? Хочешь помочь? Получи. Он ткнул пальцем в папки. — «Морриган» через неделю уходит в Европу. В Лиссабон, потом в Марсель. Карл будет капитаном. Ты — его помощник. И мой представитель.       Арно замер, сердце его ёкнуло. Отплытие? На месяцы? Это было не то, чего он хотел. Он хотел быть ближе, а не уплывать на другой край света. — Но… — Никаких «но», — резко оборвал его Шэй. Он пододвинул одну из папок. — Вот документы для торговой гильдии в Лиссабоне. Нужно договориться о новых поставках пробкового дерева. В Марселе — встретиться с корабельным мастером Жераром. У меня к нему есть вопросы по чертежам. И… — он запнулся, его взгляд на мгновение стал отстранённым, но потом он качнул головой. – Ничего. Во Франции можешь задержаться, может тебе будет интересно побывать на родине. Он встал, положив руку на папки. — Это не наказание, Арно. Это поручение. Серьёзное. Ты взрослый. Способный. Пора. Корабль ждёт.       Он вышел из комнаты, оставив Арно наедине с бумагами и с гудящей в ушах тишиной. Это был не просто уход в плавание. Это был уход из дома. Из той жизни, что он знал. Шэй не просто отстранял его — он отправлял его в прошлое. В прошлое, о котором Арно почти ничего не знал, кроме обрывков воспоминаний и имени отца, которое Шэй произнёс с таким странным, застывшим выражением лица.       Арно медленно опустился на стул. Он провёл пальцами по грубой коже корабельного журнала. Он чувствовал себя как матрос, которого только что вытолкали из шлюпки в открытое море. С одной стороны — долгожданное доверие, серьёзное задание. С другой — ледяное ощущение, что его отсылают подальше. Чтобы он не мешал. Чтобы его вопросы не звучали. Чтобы его глаза не напоминали Шэю о чём-то, о чём тот предпочёл бы забыть.       Он сжал кулаки. Хорошо. Если Шэй хочет, чтобы он ушёл, он уйдёт. Если он хочет, чтобы он повзрослел, он повзрослеет. Он выполнит все поручения. Он разузнает всё, что сможет, об отце. И он вернётся. Не мальчишкой, жаждущим внимания, а мужчиной, с которым придётся считаться.       Через неделю «Морриган» отчалил от бостонского причала. Арно стоял на корме, глядя на удаляющийся город. Он не видел Шэя на берегу. Тот не пришёл проводить его. Лишь ветер гнал по воде жёлтые осенние листья, словно провожая корабль в долгое, неопределённое плавание. «Морриган» легко рассекал свинцовые волны Атлантики. Для корабля это был очередной рейс, рутина, пропитанная запахом смолы, солёного ветра и влажного дерева. Для Арно Дориана — изгнание. Он стоял у леера на корме, пока Бостон не превратился в тонкую бурую полоску на горизонте, а затем и вовсе растворился в осенней мгле. Его пальцы судорожно сжимали полированную древесину. Он вглядывался в удаляющийся берег до тех пор, пока глаза не начали слезиться от ветра, тщетно пытаясь разглядеть среди крошечных фигурок на причале одну-единственную — высокую, в тёмном плаще. Её там не было. Шэй не пришёл.       Он не заметил, как к нему подошёл Карл Уолкер. Квартирмейстер, а теперь капитан, прислонился к лееру рядом, достал трубку и не спеша её раскурил.       «Морриган» шёл под полными парусами, и город окончательно скрылся из виду. Арно вздохнул, и его плечи бессильно опустились. В этом выдохе было столько горького отчаяния, что Карл не выдержал. Он выпустил струйку дыма и сказал, глядя куда-то в сторону горизонта: – Он бы пришёл, если бы мог, пацан. Поверь. Арно резко повернулся к нему, в глазах вспыхнул огонёк наивной надежды. – Почему не мог? Что у него за дела такие, что нельзя было проводить?       Карл помрачнел. Он отлично знал, какие именно «дела» поглотили Шэя с головой. Он сам присутствовал на нескольких собраниях, видел, как Кормак, сгорбившись над картами, строил планы по выявлению ячеек ассасинов, как его лицо становилось каменным при упоминании имени Коннора. Он видел тяжесть короны Грандмастера, впившуюся в его старого друга шипами. Но сказать это Арно он не мог. Орден был тайной. Война — тайной. Правда о том, кто такой Шэй на самом деле и против кого он воюет, была бы для мальчика ядом. – Дела серьёзные, — уклончиво буркнул Карл, снова затягиваясь. — Ответственные. Он тебе не клерк, пересчитывающий монеты в конторе. Ему доверяют… важные вещи. От которых многое зависит. – Что зависит? От чего? — не унимался Арно, чувствуя слабину в обороне Карла. – От всего, чёрт возьми! — не выдержал Уолкер, но тут же осекся, видя, как Арно вздрагивает от его резкости. Он вздохнул и положил свою грубую, мозолистую руку ему на плечо. — Слушай, парень. Шэй… он сейчас несёт на спине груз, который тебе и не снился. Груз, из-за которого нельзя ошибаться. Нельзя отвлекаться. Он не потому, что не хочет. Он потому, что не может. Понял?       Арно смотрел на него, и в его глазах читалась не детская обида, а взрослое, ранящее понимание. Он понял, что не получит ответа. Что между ним и Шэем воздвигли стену не только молчание и отчуждение, но и нечто большее — какая-то тайна, о которой все знают, кроме него. – Он просто послал меня подальше, — тихо сказал Арно, глядя на воду. — Чтобы я не мешал. Чтобы я… не был обузой. – Чтобы ты вырос, — поправил его Карл мягко, но твёрдо. — Он дал тебе задание. Важное задание. Не какой-то выдуманный поручение, а реальное дело. В Европу, Арно! С документами, переговорами! Он верит в тебя. Просто… сейчас ему не до сантиментов. Поверь старому моряку, я его знаю давно. Если бы ты был ему безразличен, он бы просто выгнал тебя на улицу, а не снаряжал в плавание с капитаном и важными бумагами.       Арно промолчал. Слова Карла были как бальзам, но они не могли полностью исцелить рану. Да, это было доверие. Но доверие на расстоянии. Доверие, которое выглядело как избавление от проблемы. – Ладно, — наконец выдохнул он. — Хорошо. Я всё сделаю. Всё, что он поручил. – Вот и хорошо, теперь я узнаю Арно, — Карл одобрительно хлопнул его по спине. — А теперь иди, проверь, как там наши бочки с пресной водой закрепили. Качка может начаться любая. Дело, знаешь ли.       Арно кивнул и направился к трапу, стараясь походкой изобразить деловую уверенность, которой не чувствовал. Карл смотрел ему вслед, и его добродушное лицо стало серьёзным. Он понимал и Шэя, зарывшегося в свою боль и долг как крот в нору, и этого пацана, который отчаянно цеплялся за его полуразрушенный мост. Он был связующим звеном между ними, но его язык был скован клятвой Ордену. Всё, что он мог сделать, — это быть для Арно старшим товарищем в этом плавании и надеяться, что время и море сделают своё дело.       Таверна «Гнилой багор» стояла в глухом, заброшенном уголке, куда редко заходили даже контрабандисты. Густой туман стелился по земле, цепляясь за покосившиеся стены и заросшую травой крышу. Внутри пахло сыростью и перегорелым супом. Идеальное место для разговора, который никто не должен был услышать.       Шэй Кормак сидел в дальнем углу, спиной к стене. Перед ним стоял недопитый стакан эля. Он не притрагивался к нему уже с полчаса. Его пальцы медленно и методично выстукивали по столу сложный, нервный ритм. Он ждал.       Он потратил месяцы, чтобы выйти на Коннора. Не для засады, не для убийства. Для разговора. Война, которую вёл сын Хэйтема, истощала их обоих. Орден тамплиеров в колониях был ослаблен, разобщён и не готов к тотальной войне. Нужна была передышка. Хотя бы временное перемирие. Но как предложить мир человеку, для которого ты — воплощение зла?       Дверь скрипнула. В таверну вошёл он. Высокий, уверенный, с лицом, в котором смешались черты отца и, очевидно, матери. Его движения были плавными и бесшумными, как у хищника, один в один Хэйтем. Глаза, темные и оценивающие, мгновенно нашли Шэя в полумраке. Он был один. Видимо, тоже считал эту встречу слишком важной, чтобы рисковать.       Коннор подошёл к столу, но не садился. Он стоял, глядя на Шэя сверху вниз, его поза излучала сдержанную враждебность. — Магистр Кормак, — произнёс он. Его голос был низким и глухим, без тени эмоций. — Коннор, — кивнул Шэй. — Садись. Я не для драмы здесь. — А зачем? — спросил Коннор, оставаясь на ногах. — Чтобы предложить сделку? Как мой отец? Его сделки всегда приводили к крови. — Я не твой отец, — спокойно парировал Шэй. — И я здесь не для сделок. Для диалога. Конструктивного, как я написал.       Он указал рукой на скамью напротив. Коннор медленно, недоверчиво, опустился на неё. Он сидел напряжённый, как пружина, готовый в любой момент сорваться в атаку. — Говори. — Война зашла в тупик, — начал Шэй, глядя ему прямо в глаза. — Ты уничтожаешь наших. Мы — пытаемся уничтожать ваших. Результат? Больше мёртвых. Больше сирот. А мир, за который мы якобы боремся, не становится ни на йоту ближе. Твои ассасины ослабли. Мои тамплиеры — тоже. Дальше будет только хуже. — Вы сеете хаос. Вы хотите контролировать людей, лишить их воли, — ответил Коннор. — Пока вы существуете, мира не будет. — А вы для него что-то делаете? — Шэй усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Свобода, которую вы проповедуете, часто выглядит как анархия. Я знаю. Я сам когда-то носил капюшон. Я верил в те же идеалы. Пока не увидел, к чему они приводят на практике. Слепая вера в «всё во имя всеобщего блага»… она заставляет не замечать жертв. Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Я знал твоего отца. Хорошо знал. Мы были… друзьями. — Шэй произнёс это слово с лёгкой, горькой затруднённостью. — Он был блестящим стратегом. Холодным, расчётливым. И он верил в порядок. Так же, как и я. Но его трагедия, Коннор, была в том, что он пытался построить этот порядок, отрицая саму природу человека. Отрицая такие вещи, как… семья. Привязанность. И в этом была его главная ошибка. Он считал это слабостью. Упрекал меня за то, что я… взял к себе одного мальчика. Говорил, что сентиментальность — предательство принципов. А сам оставил после себя сына, который принёс ему смерть. Жестокий парадокс, не правда ли?       Коннор молчал, его сжатые кулаки лежали на столе. Шэй видел, как напряжённо он впитывает каждое слово. — Я не оправдываю его. И не осуждаю. Я просто констатирую факт. Мы все — заложники своих принципов и своих ошибок. Твой отец. Я. Ты. — К чему ты ведёшь? — спросил Коннор, и в его голосе уже не было прежней ледяной непримиримости. Была усталость. — К тому, что, возможно, наши ордены слишком долго смотрят друг на друга через прицел. Мы видим только врага. А не людей. Не тех, кем могли бы стать в другом мире. Ты сражаешься за свободу. Я — за порядок. Но разве эти понятия должны быть несовместимы? Разве порядок не может быть тем, что защищает свободу от вырождения в хаос? А свобода — тем, что не даёт порядку превратиться в тиранию? Он откинулся на спинку скамьи, его взгляд стал отстранённым. — Я не предлагаю нам обняться и петь гимны. Я предлагаю перемирие. Временное. Чтобы дать нашим людям передохнуть. Чтобы остановить бессмысленную бойню. Чтобы… подумать. Возможно, мы никогда не придём к согласию. Но мы можем научиться уважать силу и принципы друг друга. И coexist. Сосуществовать. Хотя бы для того, чтобы не оставить после себя лишь выжженную землю.       Коннор долго смотрел на него. В его глазах шла борьба. Ненависть к тамплиерам, выстраданная годами, сталкивалась с трезвым расчётом и странной, неуместной надеждой, которую посеяли слова Шэя, как когда-то это сделали слова Хэйтема. — Я не могу говорить от лица всего Братства, — наконец сказал он. — Я тоже не говорю от лица всего Ордена, — признался Шэй. — Но я — Грандмастер. А ты — лидер ассасинов в колониях. Нашего слова будет достаточно, чтобы остановить открытые столкновения. На время.       Он помолчал, а затем медленно, почти нерешительно, достал из-под плаща небольшую, потрёпанную кожаную книжку без каких-либо опознавательных знаков. Он положил её на стол и медленно подтолкнул к Коннору. — Это… его дневник. Хэйтема. Личный. Не отчёты для Ордена. То, что он писал для себя. Коннор замер, его глаза прилипли к потрёпанному переплёту. — Зачем? — прошептал он. — Потому что у каждого из нас есть право знать, кем был его отец, — тихо сказал Шэй. — Не тем монстром или героем, каким его рисуют другие. А человеком. Со своими мыслями, сомнениями, ошибками. Возможно, это поможет тебе понять его. И, может быть… узнать что-то о себе.       Коннор не сразу протянул руку. Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться кожи переплёта. Он взял дневник, словно это была хрупкая реликвия, способная обжечь. — Перемирие, — медленно проговорил он, поднимая взгляд на Шэя. — На три месяца. Никаких атак на членов наших орденов. Никаких покушений. Мы наблюдаем. Шэй кивнул. Это было больше, чем он надеялся получить. — На три месяца, — согласился он.       Коннор встал, зажав дневник в руке. Он посмотрел на Шэя ещё раз, и в его взгляде было что-то новое — не доверие, нет, до этого было ещё далеко. Но, возможно, зарождающееся уважение. — Я прочту это, — сказал он и, не прощаясь, развернулся и вышел из таверны, растворившись в тумане так же бесшумно, как и появился.       Шэй остался сидеть один. Он поднял стакан и наконец сделал большой глоток. Он не чувствовал триумфа. Лишь тяжелую, холодную усталость и слабый, едва теплящийся огонёк надежды. Он только что протянул руку примирения сыну своего лучшего друга. Сыну, которого он, по логике войны, должен был убить. И, возможно, это был единственный по-настоящему разумный поступок, который он совершил за последние годы.       Он сидел ещё долго, слушая, как за стенами воет ветер и капли воды падают с потолка. В его голове звучали слова, сказанные им когда-то Хэйтему: «Какой мир мы хотим построить, если сами не милостивы?»       Возможно, этот шаг к милосердию был первым камнем в фундаменте того самого мира.