Глава 6

(Прошлое) Перепрыгивая ступеньки, я на автопилоте шагала к нужному стеллажу — книга для перевода была выбрана заранее. В воздухе уже ждали успевшие за несколько месяцев стать привычными запахи отсыревшего ковра и старой бумаги. Песня, приятно царапающая ушные перепонки тяжелыми битами через два провода, резко остановилась, и меня оглушила тишина. Я повела плечами — от прохлады кожа покрылась мурашками, через несколько мгновений пальцы нащупали нужный корешок, следом затихло в благоговейном предвкушении и всё моё существо. Своего рода ритуал — только я и текст, снова в пустой вечерней библиотеке, на своем излюбленном низком подоконнике высокого окна с видом на толпы школьников, ожидающих автобус, и ряд худеньких деревьев, высаженных перед фасадом школы в обрамлении красного кирпича. Пошарив на ощупь в сумке, я подцепила край длинной упаковки — с шуршанием во рту оказалась змейка кислого мармелада. Скривившись, пригладила растрепавшуюся челку, которую утром так старательно укладывала в волны. В детстве я провела бесчисленное количество часов в библиотеках составляя доклады по энциклопедиям, потому что никогда не была достаточно умной для уровня дочери учёных. Сейчас уединение с книгами давно из наказания превратилось в тихую гавань. Знакомые, незнакомые — не важно: слова на других языках гипнотизируют. Я всегда ныряю в текст с головой, скользя между букв и знаков препинания — по пространству, где хаос становится мне подвластен. Громкий стук внезапно прервал мою близость с тишиной, сразу за звуком хлопающей двери послышался сдавленный рык. «Чуткая, как потревоженная кошка в зарослях мака» — эта ассоциация пришла мне в голову тут же, из переводимого четверостишия. Я подняла голову, вернула расслабленно вытянутые ноги к себе и быстро высунула изо рта слегка покусанный карандаш с послевкусием юдзу. На всякий случай зацепив взглядом страницу и слово, на которых прервалась, я вытянула шею, заглядывая за ряд стеллажей. В переходе между ними стояла раскрасневшаяся девушка в волейбольной форме и с полуоткрытым рюкзаком на одном плече. Мы не общались лично, но узнать в ней одного из лучших игроков школьной команды было довольно легко. Она прохныкала в пустоту: — Ему тридцать два, Кира, тридцать два… Признаться, до сегодняшнего дня я не видела на ее лице эмоций помимо отрешенности или безмолвной подозрительности и даже не представляла к чему приведет мое вмешательство, так что я решила не выдавать присутствия и вернула взгляд на страницу 17. Девушка словесно сражалась с кем- то, видимым только ей, обреченно и злобно пробормотав: — Почему именно он? Мозг решил, что Киру тоже нужно сейчас же разгадать и структурировать, и тут же выдал предположение. «Ему тридцать два» и «Почему именно он»? Не такая уж и редкая история в старшей школе: какой-нибудь преподаватель запал на амбициозную фигуристую красотку. Снова вытянув шею я не заметила сползающую с колен книгу и та с глухим стуком упала к ногам. Глаза проскользили от сборника поэзии Шарля Бодлера по бедрам Киры, номеру «три» на ее волейбольной безрукавке и затем — ее взгляд испуганного кролика сузился до привычно колкого. Он будто чеканил: «К себе в голову — не пущу». — Чего тебе? — выпалила она резко, оборонительно, мне показалось что ее верхняя губа дернулась. Я поймала себя на ощущении что ее грубость обидна: я явно была здесь лишней для нее сейчас, но ведь и девушка помешала моему уединению. Пожалуй, мы даже могли бы найти общий язык — обе выделяющиеся, но отягощенные этим, под знаком «осторожно, напряжение». Очень, очень любопытно. С губ готово было сорваться «мне — ничего» в её же тоне, но студентка резко подобрала откуда-то спортивную сумку и твёрдым шагом направилась к выходу. Такой же хлопок двери — но закрывающейся — обозначил что мы со стихами снова наедине. Пожав плечами я наклонилась за книгой и вернулась к переводу, уверенная, что вскоре смогу узнать подробности у Лестера, который с вероятностью 99,9 процентов в курсе любой деликатной истории этих стен.