Где берёт начало боль?

(Прошлое) Не помню абсолютно ничего из того отрезка времени, что поезд кошмарно медленно вез меня из Бостона — до тех пор пока я не влетела в двери госпиталя. Помню только визг птиц, черными точками кидающихся в рассыпную, и бесконечно запутанные трамвайные провода на фоне неестественно яркого неба. — Фамилия и имя. — Требовательно. — Меня зовут Лэйн. — Дрожь. — Я вижу как тебя зовут. Имя и фамилия покойного? — Работница морга прогугнила это грубо, безразлично. Удар сердца чуть не выбил рёбра. Покойного. Секунда — и от нервного перенапряжения у меня сорвало крышу, я кинулась за стойку, вцепившись в края ее униформы на груди, и зашептала, давясь собственной яростью: — Не смей так разговаривать! Я не кусок мяса… — За которым ты как раз пришла? Может она так не сказала. Бред, конечно она так сказала. Может я себе это только что придумала, чтобы появился повод взорвать узел этого тянущего напряжения неопределенности. Я с размаху врезала ей по лицу. Каин отчеканил: Назад! Конечно же, мне было плевать. — Заткнись! — Процедила я то ли мерзкой роже перед моими глазами, то ли голосу разума. Кто-то оттащил меня в сторону — мизинец на левой руке обожгло. Сознание пульсировало и сужалось; в туннеле перед глазами возникла ладонь — я тупо смотрела на кровавый прямоугольник своей ногтевой пластины. Помню плед, пластиковый стакан воды в трясущейся руке, и как мизинец сделался похожим на младенца в колыбели. Казалось, сейчас я способна задушить всех по очереди и выдрать из петель любую из металлических дверей, за одной из которых… Нет, мне нужно убедиться лично. — Где. Ян Эрикас. — Я повернула голову в сторону, откуда, мне казалось, меня оттащили. Собственный голос взвизгнул: — Ян Эрикас! Слышно тебе?! В фокус внимания попал какой-то новый персонаж этого отвратительного сценария. Молодая женщина. Я уставилась на нее снизу вверх, слыша собственный стук зубов. Она кинула усталый взгляд на мою руку и затем, недовольный- на бедж парня рядом. — Пилеон, а нельзя было аккуратнее? Злость еще клокотала под кожей. Да, нельзя было аккуратнее? — Слушайте, у меня таких, как она, по пять штук за смену. Я медленно улыбнулась доктору — она была слишком хрупкой и прекрасной для этого тошнотворного места. — Меня зовут Анхея, я помогу тебе, ладно? В ушах веселой песенкой крутилось: ладно ладно ладно. Присев на корточки, она накрыла мои ладони: — Лэйн, сейчас мы с тобой немного подышим, а затем я отведу тебя. Но я не могу дышать. Спустя несколько долгих минут я шагала за Анхеей с почти фанатичной верой, что ее спокойствие и доброта сотворят чудо и причина моего визита окажется ошибкой. — Миссис Эрикас предупреждала, что вы придете. — Моя голова зачем-то кивнула, но я не была согласна ни с чем здесь. — Нужна ваша подпись. Я подписалась везде, где мне ткнули пальцем. Тяжелая дверь отворилась, и я зашла в прохладное помещение, освещенное какими-то мерзотно-желтыми плафонами, абсолютно не сочетающимися с небесно-голубой плиткой стен. Я сосредоточенно наблюдала, как женщина доставала из халата резиновые перчатки и со скрипом надевала их. Анхея также внимательно наблюдала за мной. Возможно прикидывала, не выкину ли что-нибудь еще. Я все еще надеялась что все это — поганый кошмар, но перед глазами выросла тележка вместе с хлынувшим из прямоугольной черноты морозильника паром. Молния расстегнулась с хрустом грубо вырванного из моей груди сердца. Кто придумал что ад — это пекло и неугасимый огонь? Бред. Ад — это вечная мерзлота, там нет ни воплей, ни стонов — лишь звонкая тишина, в которой захлебываешься, пока крик застывает в горле сюрикэном. Бездыханное тело Яна — моей первой и последней любви — лежало на поверхности каталки словно какой-то замороженный кальмар в пластиковом пакете. Я моргала и моргала, пока в голове настойчиво звучал родной смех, будто где -то в углу стоял сломанный магнитофон. Мир сломался. Всем существом я кинулась Яну вдогонку — нельзя же просто …исчезнуть? Рука потянулась к огромной гематоме на бледно-зеленом лбу, спустилась к неподвижной маске закрытых век, к груди — пальцы ведь наизусть помнили ритмы его сердца. Я надавила сильнее — тишина. Выдохнула шепотом нелепое: — Подожди … ты куда? — Соболезную, Лэйн. Завтра тело можно будет забрать. Я подняла умоляющий взгляд на женщину: — Как же так? Это ведь мой Ян. — Я доверительно улыбнулась, чтоб она точно мне поверила, но ответное выражение ее лица смазалась в пелене слез. — Дорогая, у тебя ведь есть близкие. Поезжай к кому-нибудь из них, ладно? С Яном ещё будет возможность как следует попрощаться. В мыслях крутилась единственная мысль — мне просто нужно перевести дух, потом поеду к миссис Эрикас. Найти хостел в Нью-Йорке — дело нескольких поворотов по любому кварталу; через двадцать минут я упала на кровать крохотного номера. Пальцы потянулись к резинке нижнего белья. Он не холодный. Он теплый, теплый, теплый. Мягкие губы на шее. Плечо, грудь. Теплый. Поднимает потемневшие глаза — густое желание, покорный трепет. Прячу смущение, наклонившись к его виску. Бедра дергаются навстречу — тягуче, рвано, умоляюще. Визг птиц, провода, дорожки слез в ушах, мой сиплый стон и… Меня вырвало. Ладонь с влажными пальцами механически потянулась создать преграду, но позыв повторился вместе с образом бледного тела с уймой швов и гематом. Холодный. Меня рвало и рвало, до слез и жжения в желудке. Было так плохо, что я пожалела, что не разбилась вместе с Яном. Омерзение к самой себе было непреодолимым. Каин не пришел. Однажды прикоснувшись к безусловной любви больше никогда ни с чем ее не спутаешь. Она обновляет, смягчает, обезоруживает; в ней купаешься, слово в золотых лучах засыпающего солнца. Каждый человек всем своим естеством тянется к ней, но не каждый смеет в этом признаться. Я не смела. Я ловила ее в фрагментах чужих жизней через мелькающие окна, наблюдала в скользящих по асфальту листьях, неприлично долгих взглядах с незнакомцами, которые затем навсегда терялись в толпе циничного города. Мне хотелось протянуть руку, схватить ее и вшить в солнечное сплетение, но она ускользала. Даже не успев ужиться с ее очарованием, я разочаровалась в собственной судьбе. Воровка.