Глава 16

(Прошлое) С фотографии смотрели Коломбина с белоснежными ресницами и Пьеро с таким же белоснежным загримированным лицом, держащиеся за руки. — Ох, это Ванди. — Ян тепло улыбнулся, прикасаясь пальцем к потрепанному кусочку бумаги с мелкими желтыми цифрами даты в нижнем углу. Я передала фото ему, и принялась с любопытством разглядывать покрытый пылью велосипед с оливковым каркасом. — Мы вместе ходили в театральный кружок. У нее были проблемы со зрением, так что я благородно помогал ей заучивать текст сценариев.- От теплоты его тона могли бы растаять все сугробы за окном. Снег… В родном Ралли он выпадал не больше раза в год — помню, этот день всегда был с каким-то налетом конца света: занятия в школе отменялись, а машины отдыхали в гаражах и на скользких парковках. — Странно, конечно, мы так дружили, а сейчас я о ней ничего не знаю… Воспоминание о родном городе пришлось в тему — с переезда в Нью-Йорк куда-то безвозвратно испарились все мои прошлые знакомые, друзья — будто были очень старым сном. Мне мигом передалась его растерянность: — Как знакомо… — Мне сказали, Ванди увезли на операцию, но она вообще больше не вернулась. Кстати… — Присев на корточки, Ян просунул руку глубже в коробку, и с довольным выражением на лице вытянул пару бежевых свертков, подписанных очень корявым почерком.- У меня осталось несколько писем от нее, мы переписывались когда в школе все поголовно слегли с простудой. Она мне очень нравилась. Что-то неправильное проскользнуло между ребер — и почему он так легко говорит про то, что ему нравился кто-то другой? В полутьме чердака Ян сделал шаг вперед и ласково потрепал меня по щеке: — Лэйн, ты такая славная, когда ревнуешь, но хочешь сделать вид что не ревнуешь. Не стоит. — Он мягко притянул меня за макушку, поцеловав в висок, и мое сердце сжалось от трепета. — Я ведь сказал это не для того чтоб вызвать в тебе какое-нибудь поганое чувство, просто не хочу чтобы между нами были секреты. Это было совсем детское. Он замолчал и сделал шаг назад, ссутулившись над осколками памяти. Мне стало обидно за него: — Ян, извини меня. Не нужно. — Я положила руки на его широкие ладони, что уже запечатывали края подписанной маркером коробки. -Если ты не против, можем посмотреть все остальное вместе. Мужчина прищурился, проникая взглядом в самое нутро. Казалось, он в любой момент мог забраться в полотно моего разума и назвать цвет, вкус и запах нити преобладающей надо мной в моменте эмоции. Закусив на мгновение нижнюю губу, он резюмировал: — Сыровато тут, чтобы посиделки устраивать. Спускайся вниз, я сейчас приду. По переносной деревянной лестнице я вернулась в натопленную настоящим камином гостиную с круглым столом из светлого дерева, и уселась на диван с небольшими подушками, вышитыми каким-то этническим узором. В то время как мы с любимым решились на маленькое путешестие в мир его детства, дедуля Яна был в местном шахматном клубе, а приготовленный им накануне брусничный пирог издавал запах даже через полотенце, которым был накрыт. Мужчины этой семьи ломали все мои представления о «должности» отца семейства. Интерьер гостинной почему-то очень ассоциировался у меня со словом «Канада», куда мы и приехали на Рождественские каникулы. Огромная ель стояла в углу под лосиными рогами. Здесь бы в самый раз смотрелось ружье. У этой же стены красовался стеллаж — высокий, под самый потолок. На полках очень гармонично сочетались кубки с соревнований по шахматам, книги, журналы, коллекция спичек и отдельная полка — с разной формы бутылками, подписанными вручную. — Мисс Л? — Голос Яна вывел меня из вязкого ощущения тепла, цветом и вкусом кленового сиропа. Банальное сравнение, да, но для человека, что был впервые в Торонто, да и вообще за границей — это простительно. — Какая же у тебя классная семья! — Выпалила я жалостливо. Мужчина поставил коробку на стул с резной спинкой и подошел к дивану, расставив руки по обе стороны — я оказалась накрытой его тенью. Улыбаясь глазами, Ян нахмурил брови и комично поджал губы. Комично это было до тех пор, пока я не поняла, что смотрю на него будто в зеркало. Поддерживая его провокационную манеру, я попыталась изобразить на лице негодование и выразительно посмотрела поочередно на обе его руки, что сковали мои движения. Зрачки осветились искрящимся прищуром любимого человека на секунду прежде, чем его губы накрыли мои, все еще поджатые. Это было так сладко, что в сознании снова всплыл кленовый сироп. Я откинула голову назад, увлекая за собой Яна, и он, отрываясь от губ, без звука прикоснулся поцелуем за ухом, у основания шеи. — Конечно. Ты — моя семья, как она может быть не классной? Я тут же покраснела и потеряла весь запал страсти. Почему-то стало страшно от этих слов. Я отдала бы всё, чтоб это было правдой, но в этом признании у нас друг перед другом замаячило слишком много ответственности и чего-то неуловимо тягостного. Воспоминания о собственной семье отравляли даже спустя года. Покрывшись мурашками, я сглотнула. — Счастливого Рождества! — Дедушка ворвался в дом, и я, наверно, слишком резко и нервно, отодвинулась. В колпаке Санты и со своей белоснежной бородой он почти протанцевал из прихожей, отдавая часть лосю на стене. — Я выиграл партию! Конечно же я выиграл. Старина Фил хоть и офицер в отставке, но совсем уж теряет хватку. А чего это вы пирог не ели? — Намывая руки в шикрой раковине очень участливо спросил мужчина. Ян подошел к деду, протягивая ладонь для рукопожатия: — Кое-кто сам сказал, что пирог на ужин. — Мужчина, вытерев руки, крепко схватился за длинные пальцы внука. Любимый подмигнул добродушному старику: — Главное, чтоб ты не терял хватку! Тот тут же отмахнулся: — Ай, ну тебя! Ну-ну, девушка, не заскучали ли вы с этим неблагородным человеком? — Чего это я неблагородный? Не уменьшай меня перед моей любимой женщиной.- Ян сложил руки на груди. Экспрессивный чудак захохотал: — Тебя? Уменьшать? — Он оценивающе оглядел внука с ног до головы. — Да, может быть тебя стоило бы чуточку уменьшить, а то мне на старость лет придется все дверные косяки в доме ремонтировать. Я воочию наблюдала виновника наличия гена сарказма в ДНК моего Яна и как тупица счастливо улыбалась. Дедуля направился к полке с бутылками и задорно поманил: — Красавица, подойди-ка сюда. Давай-ка мы с тобой выберем, чем запивать приятную встречу. Мы так уязвимыми, когда счастливы, но разве несчастье делает нас неуязвимыми? *** Настольная лампа тускло освещала тесное затхлое пространство. На старательно заправленной кровати лежал миниатюрный кусок черной ткани, напоминая о том, что я всё-таки приняла приглашение на Рождество от семьи Эрикас, и завтра мне снова придется проделать выматывающий тур до Нью-Йорка. В Массачусетсе из одежды у меня только пара старых тряпок, и за приличным платьем пришлось ехать в торговый центр. Этот ужас помогли мне вынести только два провода с панк-роком в ушах и воспоминания о поездке в Торонто. Все эти дни я честно пыталась быть нормальной. Успокаивала себя: нет необходимости прятаться, Анна теоретически доступна в любое время, а сомневаться в искренности Талии иррационально. Но отвечать иногда на сообщения, будучи на расстроянии, — это еще сносно, но что я мне делать в той квартире? Сидеть и улыбаться, как будто всё хорошо? Или портить празник своей несчастной физиономией, как будто страдаю одна я, причем сильнее остальных? Кошмары становились явью. Я снова застыла в нерешительности, зная что за той дверью кубометры боли, способные разорвать меня на части, и зная, что та дверь — единственный выход из клетки. Но какая же мука это ожидание принятия решения! Я плюхнулась на платье, обхватив голову руками, — чувство, будто разум четвертуют сомнения нескольких голосов, было ощутимым физически. — Да твою мать! Твою мать!!! — Я взревела, будто это могло заткнуть зуд в черепной коробке. Вскочив, заколотила кулаками обо все поверхности, шипя от боли и чувствуя, как разум начинает отслаиваться от тела в знак протеста к изувечиванию. В свете лампы смазано промелькнули собственные запястья — уже выступали участки в лопнувшими капиллярами. В страхе, что я делаю слишком много шума, я крепко сжала губы, но внутренний голос чеканил: Я не могу. Я ТАК БОЛЬШЕ НЕ МОГУ НЕ МОГУ!!! Пора двигаться дальше. Сдохнуть уже, или наконец жить нормально. Вытирая слюни и слезы рукавом прокушенной своими же зубами серой бесформенной водолазки, я выплюнула: «Талия, Анна, Лестер, Хэнк, Грег, да хоть Ник! Они все еще есть, и живут несмотря на то, что никому здесь не легко». Осев на пол, я истерично заржала, выбивая дурь из головы тыльной стороной ладоней. Я жива. Что же, черт возьми, в этом плохого, Лэйн? Неужели не единой прожитой секунды ничего не стоит? Глаза плакали, плакали, плакали. Обхватив колени руками, я качалась из стороны в сторону. Гадость выходила наружу тем способом, каким ей полагалось выходить постепенно на протяжении полугода — разом, рвано, и все же каждая минута воя соскабливала с меня что-то очень плотное. Слой за слоем, солнечное сплетение расхламлялось. Никогда в жизни еще не было так приятно плакать. Засыпая, я чувствовала как горит лицо, а собственные нервные подергивания убаюкивали. Удивительно, как я умудрялась тащить все это в своем теле. Каин что-то очень тихо пел, сидя на полу у изголовья кровати. Он шептал: Ты уже делала это, Лэйн. Давай, еще один шаг.