Легенда о вереске

— Бог не ждет тебя, Лэйн. Что-то не сходились. Не должен ли всякий уважающий себя пастырь убеждать «заблудших овец» в обратном? — По правде говоря, Он никого не ждет. Бог просто Есть. И это знание ни к чему тебя не обязывает, но знание — это свет, который ты имеешь неотъемлемое право зажечь в своем сердце в любой момент, когда тебе это пригодится. На ум тут же пришла непривычно лаконичная, но полная протеста мысль: — Кажется, свет пугает меня больше, чем жизнь в … темноте. Мне как будто вся эта боль ближе и понятнее. -Тогда попробуй ответить мне, что для тебя свет? Я сжала колени пальцами. Хотелось доказать старику за хлипкой стенкой, что все эти расплывчатые понятия и красивые слова не имеют ничего общего с реальной — моей жизнью. Подавив нарастающее раздражение я всё же ответила честно: — Свет… — идеальная жизнь, где эмоции — понятные и подходящие, нет ошибок и сопротивления, тоски, выбора, ответственности… Спокойный баритон пресвитера уточнил: — Отсутствие выбора ассоциируется у тебя со светом? — Выбор же не предполагает права на ошибку… — в мыслях почему-то замелькали тяжелые занавески в пол с ритмично повторяющимися ирисами. Такие висели в спальне родителей, по крайней мере четыре года назад. Вряд ли мать соизволила их поменять, хотя, если бы вдруг выяснилось, что отец от них без ума — несчастные шторы бы демонстративно драпировали мусорный бак за углом дома. — А если все же ошибиться? — священник, словно крысолов из сказки, пластично направлял мысли в непонятное для меня русло. Я задумалась всего на мгновение — все эти слова давно просились наружу: — Будешь наказан. Или встретишься с неодобрением, унижением, лишением помощи. Выбор нужно сделать срочно, а если не выбрать «как правильно» — ты становишься лишним, не причастным, бесполезным, противным. Где же здесь свет, отец? За стеной раздался вздох. Пока священник молчал, я увлеклась разглядыванием резьбы на стенах исповедальни. — Очень занимательное видиние. Хочу чтоб ты запомнила кое-что: в своей честности ты ближе к свету, чем тебе кажется. Видеть собственную душу, такой какая она есть — первый шаг к освобождению от страданий, что питаются грехами. Может быть, они специально распыляют что-то в этой каморке откровений, потому что с развязанного языка наконец слетела мысль, что трупным червем копошилась у меня в голове каждую минуту каждого дня с тех пор, как я вышла из той ледяной комнаты в морге: — Я хочу умереть. — Ты очень устала. Но за это даже не беспокойся, — я уловила подозрение на улыбку в его интонации, — рано или поздно мы все обязательно уйдем. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Высунув руки из карманов пальто, я вышла в просторный зал благоухающего воском и хвоей собора, у алтаря красовалась симпатичная инсталляция в обрамлении маленьких звезд-гирлянд. Богослужение уже завершилось, и Талия сортировала по папкам разного цвета партитуры. Не желая её прерывать, я тихо подошла сзади, усевшись на скамейку и вперив взгляд в витражи темных тонов. Под острым окном с моей стороны, единственная в этом зале, висела икона — изящно вырезанная из дерева, изображающая женщину, что обнимает безвольно скрюченное тело. Я никогда не считала себя религиозным человеком — мои представления о христианстве строились несистемно на общении с Талией, и все же, для любого было бы очевидно, что фигуры на иконе — Мария и ее сын Иисус. У меня по спине пробежали холодные мурашки, я перевела взгляд на Талию и снова на резьбу: казалось, мастер покрыл работу не лаком, а живой, отравляющей самые светлые сердца скорбью. Жутко и щемяще. Что-то во мне зашевелилось и вихрем потянулось к деревянным рукам, кровоточащим стопам, выпирающим ребрам, и безмолвному очевидцу невыразимой боли — кресту. Из самого сердца горячей лавой полились вопросы: возможно ли быть готовым к собственной смерти? Был ли у тебя шанс прожить жизнь еще раз- ярко и до самой старости? Мария, что ты чувствовала, держа в руках истерзанное безжизненное тело человека, кого носила под самым сердцем, кому дала жизнь? Была ли твоя боль фантомной, или же ты физически чувствовала каждую рану своего сына? Ты, наверное, столько не успела ему сказать? В какой-то момент я перестала понимать кому на самом деле задаю эти вопросы, соринка в левом глазу вышла вместе с одинокой соленой каплей. — Как ты, милая? — я попала в омут глаз, искрящихся материнской любовью, и легко поднялась навстречу приглашающим в объятия рукам. — Отец Агапе славный священник, ты большая умница, что решилась исповедоваться — женщина оставила невесомый поцелуй на моем виске, прижимая к груди. — Пойдем, Хэнк ждет снаружи. *** Панорамное окно — щит от шумного Нью-Йорка. Что вообще делают нормальные семьи в Рождество? Попытка предугадать доставляла дискомфорт, спросить тоже отчего-то было сложно. Неужели эта семья будет притворяться и играть в радость, как ни в чем не бывало? Из раздумий вывел голос хозяина уже знакомой квартиры: — В этом году было много забот с музеем и в церкви, мы еле успели нарядить елку. Видела эти свечи на ветках? Нам очень понравились. Я прислушалась к мнению Каина — кажется, Хэнк был искренен — и попыталась представить, что тоже иду по супермаркету с настроением предвкушения, вижу какую-нибудь упаковку игрушек, в голове щелкает: «Красота! Возьму их! " Стало как-то дико. Вымученно улыбнувшись, я тут же поежилась, чувствуя как ткань одежды стягивает ребра, сосуды и артерии. Какое право я имею радоваться? Черное платье, как будто из прошлой жизни, — насмешка и над праздником, и над вязкой темнотой в душе. Перед глазами возникли кружевные рукава Талии, зажигающей высокие белые свечи на Рождественском столе. Пирог с треской. В голове крутилось одно — как бы не испортить праздник своим фальшиво-радостным лицом. Стул Яна был пустым. Мы взялись за руки, Хэнк принялся молится — тихо, но с чувством: -Он, Чью тайну воплощения мы чтим в празднование Рождества, Сам невидимый, стал видимым для нас… На секунду мне привиделся силуэт моих родителей — интересно, как дела у отца? Уже смирился со своим неудачным экспериментом под названием «Лэйн»? …рождённый предвечно — начал жить во времени. Мы разъединили руки, пара перекрестилась. — Сын… — взгляд в интимной атмосфере декоративного освещения уловил, как рука Хэнка метнулась под стол, вероятно к ладони жены. — Знаю, что в вечной жизни Рождество празднуют торжественнее, но мы скучаем. Ян, родной, мы любим тебя. Захлопнув глаза, я перестала дышать: как бы не старалась, какие бы моменты облегчения не испытывала, ясное осознание отсутствия Яна в этом мире с хлюпающим лязгом беспощадно резало и резало все мои внутренности. Ничего. Надо все лишь вытеснить боль и застыть где-то между сном и реальностью — и станет легче. Я слегка закатила и без того закрытые глаза — заталкивая боль куда-то глубже. На руку вдруг капнул воск от свечи, я не шелохнулась, облегченно улыбаясь. Немного легче. Убаюкивающий голос Талии завершил неожиданно: — И спасибо, что привел в нашу жизнь дочь. Господь наш, благодарим за то, что хранишь Лэйн. Я сконфуженно поспешила то ли отмыться, то ли повинится: — Что вы… я же просто… — Дело не только в том, что мы с первой встречи искренне считаем тебя своей, — в первую очередь в этом был уверен Ян. Мужчина и женщина загадочно переглянулись. — Тебе знакома легенда о вереске? В голову пришло несколько ассоциаций, но я не была уверена, поэтому просто отрицательно покачала головой. — В ней говорится о том, что этот цветок был единственным растением, которое согласилось по просьбе Создателя расти на голых, продуваемых жестокими ветрами склонах холмов. За это он был награжден непритязательностью, выносливостью и естественным очарованием. — Сознание нарисовало каменистый обрыв и волны океана, пытающиеся в шторм дотянуться брызгами до фиолетовых зарослей. — Мой род когда-то взял фамилию, этимологически связанную с этим растением — как семья, что смогла пустить корни вопреки, используя неблагоприятные условия себе во благо. Эрикас — местная адаптация греческого «ereice». Конечно же, я знала, что Ян взял фамилию матери, но почему — не уточняла. В США никого не удивишь безразличию к многовековым традициям, может, просто потому что веков у Америки было не так уж и много. Звучало здорово, я искренне удивилась: — Ого… — Эта легенда по традиции передается в ночь перед свадьбой тому, кто должен взять эту фамилию. Тогда неудивительно, почему Ян сам не делился этой историей. Свадьба… Хозяин дома, что разливал во время разговора красное вино с ярким тягучим запахом, продолжил, поднимая бокал: — Сын делился, что видит в тебе человека, с кем готов разделить судьбу, и подвеска, что он дарил тебе, — доказательство моих слов. В семье Талии есть несколько вещиц, что передаются из поколения в поколение довольно долго и служат символом этой легенды. В том числе поэтому нам нравится думать, что ты- наша дочь. Я испуганно коснулась пальцами углубления между ключицами, где когда-то лежал серебряный лепесток, обрамляющий аметист. Господи… Контролировать себя не было никакого смысла — это было невозможно, слезы плотной пеленой уже застилали широко распахнутые глаза. Набат в голове звенел: «Что я натворила, Каин? Что я натворила?» Даже не пытаясь рассмотреть выражение лиц передо мной, я лишь мотала головой, пытаясь заглушить ладонями рыдания. Жгучий стыд, ужасное разочарование в себе, выворачивающая наизнанку тоска по человеку, который никогда не вернется ко мне, — все это коктейлем Молотова взорвалось в груди. — Лэйн…? Прочь, прочь, прочь. Я поднялась, резким движением стирая слезы, — не здесь. — Спасибо вам большое за приглашение, но мне нужно идти. Чуть не перевернув стул, я схватила сумку и бросилась в прихожую. Шатаясь, выбежала на дорогу, ловя первое попавшееся такси. Назвав адрес с листочка с подчерком Талии, я дала волю чувствам и зарыдала навзрыд. Водитель, вбивающий в навигатор координаты кладбища, не стал задавать вопросов. Я не знаю как в темноте дошла до могилы на которой ни разу не была. Его прекрасное, живое, улыбающееся лицо смотрело на меня с любовью. — Почему ты бросил меня, почему, почему, ну почему?! — голос сорвался по клавиатуре нервов в сторону пятой октавы. — Исправь это, забери меня отсюда, я не хочу так жить! Слышишь, Ян?! Я тоже хочу умереть!!! Сорвав с себя пальто, я упала на колени, надеясь что замерзну сегодня здесь насмерть. Может, мой план и осуществился бы, но спуся время кто-то набросил на мои плечи теплую куртку и поднял с мерзлой земли. Талия заключила меня в объятия. Она не понимала, она не понимала! Признаться — лишиться семьи. Снова… Челюсти свело судорогой. Я подняла на женщину полные отчаяния глаза. Сдавленно, честно закричала: — Я продала, продала кулон! — плечи и мышцы на лице дергало. — Он напоминал о Яне, это невыносимо! — Милая…- Теплые ладони легли мне на плечи, поглаживая. — Лэйн, это ничего не меняет, — я слышала, как дрогнул голос стоящего рядом Хэнка.- Слышишь? Ты — наша дочь. Ну же, посмотри на нас! Я повиновалась. Голова крутилась в отрицании как у заводной куклы. — Простите, простите, я бы никогда… никогда… Простите! Я испортила вам праздник. Я все порчу… Кажется, все плакали. Родители — тихо, я — навзрыд. Собственный шепот вышел жалким: — Нет…я недостойна быть частью вашей семьи… До пропасти было несколько сантиметров, воронка закручивалась в бешеной скоростью, и я готова была к наказанию, готова была спуститься в ад и лично защелкнуть кандалы на конечностях. Голос Талии — горький, четкий, удержал в шаге от самопроклятия: — Знаешь, так бы и поступил настоящий Эрикас. Использовал бы все возможности что у него есть, чтоб пустить корни, даже если это значит отрезать часть себя. Мои губы шептали обреченно: — Я продала реликвию… В этом нет ничего стойкого, я попрала святость… — голос сорвался. Я тихо-тихо заскулила себе под нос, пока сердце разрывалось от тоски. Разверзшейся перед глазами ад сменился на влажное от слез лицо женщины. Она взяла меня за руки- я вложила во взгляд все искупление на которое была способна. — Послушай меня: никакие реликвии и легенды не сравняться по святости с жизнью. Жизнь — самая настоящая драгоценность, и ты, Лэйн, выбирала сохранить ее всё это время, несмотря на то что смерть пока кажется тебе выходом. Без самой жизни никакие символы, олицетворяющие ее аспекты не имеют значения. Я поняла что буду помнить эти слова всегда. Придерживая меня с обеих сторон, родители напавились к выходу с кладбища, где ждала машина. Свечи на рождественском столе догорали. Положив голову на плечо Талии, я, содрогаясь от горького смеха, прижималась к ее боку: мы листали семейный фотоальбом. Малыш Ян в костюме эльфа читает стихи Санте. Хэнк и Ян сплавляются через бурную реку на байдарочной лодке. Ян с удочкой напротив шалаша — довольный, полузажмуренный. Талия, похожая на нимфу, с распущенными по пояс длинными кудрявыми волосами, рядом — средних лет мужчина, с подозрительно похожим фактурным профилем. — Наша свадьба… — Справедливости ради! — Хэнк вручил в наши руки по хрустальному стакану, наполненному минеральной водой со льдом и лаймом. — Знаешь, как я познакомился с этой девушкой? Талия подхватила без стеснения: — Я тоже была на том аукционе, где Хэнк заключил сделку с одним из наследников рода Романовых. Кажется, его звали Борис? Тот с таким упоением рассказывал о портрете своего деда! Говорил, что тот занимался оккультными практиками и даже заточил часть души в картину, создав культ где-то в Сибири. — Никто ему не поверил и не нашел в лоте ценности, и я купил этот портрет. Это ведь и положило начало моей коллекции интересных вещиц. Мы с Яном не раз ходили в музей его отца, так что я хорошо запомнила того белокурого юношу и его пронзительные небесные глаза с портрета. — Мой кулон — тот самый, тоже никто не хотел брать. Тогда я лично подошла к Хэнку и предложила ему купить и мой лот. В тот период всё потеряло смысл, и именно Хэнк помог мне вернуть себе гордость и сохранить жизнь. Так что мы неприлично сильно похожи. — Талия очень знакомо сощурилась. Я не смогла не улыбнуться в ответ. Я знала, что их сердца разбиты и будут кровоточить всегда. Возможно, Талия плачет в одиночестве, вспоминая, как впервые взяла на руки долгожданного малыша, как надевала ему крошечные ботиночки на прогулку, заклеивала поцарапанные коленки. Возможно, Хэнк винит себя, что подарил сыну мотоцикл, и вспоминает, как забирал его с секций по хоккею, покупая мороженое. Эту утрату невозможно восполнить, боль — измерить, и все-таки они нашли в себе силы принять такой ранний уход Яна. Семья Эрикас действительно была олицетворением стойкости, а мне оставалось лишь недоумевать — откуда берется эта сила? Что питает их корни? Взгляд упал на слова в старинной деревянной раме на противоположной стене: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится»… Этот день разобрал меня на атомы, а затем собрал вновь: я наконец поверила что даже с болью в сердце можно жить.