Глава вторая

      У Юаня Чжи не осталось выбора, кроме как последовать за собственной птицей. Он отправился в столицу.       Город был велик и пугающе многолюден. Здесь никто не слушал ветра, зато все умели шептать на ухо и бросать взгляды. На главной площади возвышалось здание из серого камня. Над входом красовалась позолоченная вывеска:       «Ведомство Изобретений и Прочей Необходимости»       Юань Чжи ходил беспокойно кругами. Он помногу раз обращался к стражам у входа, просил узнать, что стало с его Птицей Ветра, те раз за разом вежливо кивали, но всегда отвечали одно и тоже:       — Ожидайте. Ваш вопрос принят во внимание.       Спустя семь дней и шесть бессонных ночей он не выдержал. Записался на прием и явился в ведомство лично.       Там его встретили, выдали серую непримечательную одежду «для уравнивания атмосферы» и сопроводили в зал Ожидающих.       Зал был огромен и тих. Люди сидели вдоль стен, молча. Все в одинаковых туниках. Ни кашля, ни вздоха. Казалось, будто все посетители — отброшенные тени, оставленные телами.       Юань сел.       Вдруг двери распахнулись. Вбежал служащий с кипой бумаг:       — Изобретение номер сто пятьдесят один — одобрено! Размножено! Направлено на пробу людям!       Один из ожидающих вздрогнул, поднялся на подкашивающихся ногах, дрожащим голосом поблагодарил с видом раба, удостоенного куска хлеба, и ушёл.       Молчание снова сгустилось.       Прошло ещё какое-то время.       Снова хлопнула дверь:       — Изобретение номер шестьсот двадцать отклонено! Подлежит архивированию. Назначено к вечному бездействию!       Человек слева от Юаня вскочил. Серые одежды слетели с его плеч, он закричал:       — Вы не имеете права! Оно живое! Оно нужное!       Он кричал недолго, потому что появились стражи. Они схватили его и выбросили за порог.       Зал не шелохнулся.       Юань сидел, чувствуя, как его кожа становится того же цвета, что и стены. А его мысли — мрачнее ночи.       Они продолжали сидеть, как статуи, слепленные из глины и расставленные вдоль стен. Никто не разговаривал. Никто не спрашивал. Но внезапно один из сидящих вдруг медленно повернулся к Юаню.       — А у вас что?       Юань удивился. Он не ожидал, что здесь, в зале молчания, кто-то проявит интерес. Он с робостью и остатками прежней веры, он ответил:       — Я… создал поющую птицу. Я… я надеюсь, что она будет служить сердцам людей.       Собеседник посмотрел на него с такой усталой жалостью, что Юань невольно замолчал.       Мужчина положил ему руку на плечо, медленно похлопывая.       — Держитесь, коллега, — сказал он.       Юань не понял, это было ли это сочувствие или сострадание. Но прежде, чем он смог спросить, вновь распахнулись двери, и в зал влетел глашатай.       — Издан новый указ! — крикнул он. — Согласно повелению Императора, отныне запрещено любое звучание в изобретениях! Ибо Его Величество считает, что его народ страдает от Звуковой Хрупкости Духа!       Юань оцепенел. Пальцы похолодели и сжали края рукавов.       Но… как же… что же теперь?       — Мы переделаем ваше изобретение на наше усмотрение, — буднично добавил глашатай.       Внутри всё перевернулось, в глазах потемнело. Он представил, как его Птицу вскрывают, без понимания того, что в неё вложено. Как вынимают ее голос. Отнимают его. Как разбирают её тело, созданное с таким усилием и любовью. Выкручивают винтики, а затем придают новую форму. Не ее форму, зато одобренную. Одобренную теми, кто даже не в состоянии понять её песни.       Он встал и на подкашивающихся ногах подошёл к глашатаю. Открыл рот, выдавливая из горла звуки, боясь, что и их теперь запретят.       — Но… как птица может не петь? Зачем же менять? Не проще ли вернуть её мне?       Тот посмотрел на него, как на стул.       — Ее нельзя использовать, так как закон запрещает звук, — отчеканил он. — Но и нельзя вернуть, Ведомство уже вписало ее в журнал.       И, повернувшись, добавил на ходу:       — Сидите и ждите.       Юань не вернулся на своё место, он остался стоять у двери, как ненужная запятая в указе. Там, за этой массивной дверью, за этими двумя створками из дуба и петлями из железа была его Птица. Не просто механизм, а мысль, смысл, чувство. Одним словом, его детище.