3. Краснодар

Слышите громовые раскаты?

Это не гроза, не ураган –

Это, вихрем атомным объятый,

Стонет океан, Тихий океан.

К январю 1943 года настроения на Кубани изменились. Жители оккупированных хуторов, станиц и городов замечали, что нацисты стали нервознее. Жестокость их превосходила все мыслимые и немыслимые границы, они словно торопились оставить после себя кровавую память. Алёна всё чаще стонала во сне, схватившись за голову; Жора, когда никто не смотрел, приваливался порой плечом к дереву и, держась за сердце, старался унять мелкую дрожь в зубах. Но оба знали, отчего это происходит. И, как бы ни мучались от издевательств над своими жителями и постройками, не могли не радоваться – помощь была уже близка. Сталинград был отбит, и силы Красной армии уверенно пробивались на юг. В Кавказской битве тоже наступал красный перевес. Скоро эта чёрная страница должна была закончиться, и все они – и партизаны, и мирные жители, и бывшие с ними воплощения – страстно ждали, когда же это свершится. Между тем, вестей от Дарена так и не было. Глава партизанского штаба в Краснодаре туманно намекал, что Кубанов жив, но на связь выйти не может; однако истосковавшимся станицам были нужны не намёки, а факты. Нужен был живой Дарен. И Жора решился. – Алёна, – решительно объявил он, затянув потуже пояс поверх шинели, – я попробую ещё раз. Неизвестно, когда дойдут наши. А если ему именно сейчас помощь нужна? Северская обернулась. Она как раз заплетала в косу отросшие волосы. – Иди, Георгий Иванович, – кивнула она. – Ноги только не промочи. – Это уж зависит от того, как ты мне сапоги зашила, – хмыкнул Афипский. – Чи ты шить разучилась? – Но-но, не замай! – Алёна фыркнула, завязывая косу шнурком. – Шью я лучше всех! Да только на тебе любая одёжка горит! – Ну уж как ты хочешь, по кущерям бегать… – Дак ты самые колючие кущери выбираешь нарочно, чтобы меня позлить, я же знаю! – Вот новость! Делать мне больше нечего! После потрясений и признаний сентября сорок второго их общение с виду вернулось в обычное русло, с ворчаниями и вечными попытками уколоть друг друга. Но что Алёна, что Жора теперь отлично знали, что это не всерьёз и что главное – другое. А ещё они сохранили шутливое обращение друг к другу по имени-отчеству. – Ладно уж, не бухти! – улыбнулась Алёна, подойдя к нему поближе и положив ладони Жоре на плечи. – Топай уж своими тропками, Сусанин! Да возвращайся – компот тебе на шишках сварю! – Экая щедрость! – рассмеялся от удовольствия Георгий, наклонил голову и чмокнул разрумянившуюся девушку в щёку. – Жди, жена солдата! Скоро вернусь! – Тю, опять женой обозвал, – проворчала Алёна. – Ты меня ещё замуж не звал, чтоб женой обзываться! А ежели я ещё не соглашусь? – Тогда я утоплюсь вместе с тобой в Афипсе! – подмигнул ей Жора. – Не бойсь, за мной не станет… жинка! – Беги уже, чёрт тоби возьми! – буркнула Алёна, привстав на носочки, чтобы обнять его. – Бегу… с ног падаю! – Жора подхватил её за талию, покружил, поставил на землю, прижался губами к её лбу – и, сорвавшись с места, словно его за руку дёрнули, скрылся за деревьями. Алёна, оставшись одна, коснулась пальцами лба и нежно, задумчиво улыбнулась. Это был их традиционный обряд прощания – со смехом, шутками, руганью… и внезапным расставанием, чтобы не успеть даже испугаться. – Вот ведь правда – чертяка, – проворчала она без малейшей злости, степенно оглаживая свою шинель, словно это была не военная одежда, а сарафан. – И якая я ему жинка… А у самой уголки губ дрожали в плохо скрываемой улыбке. И только сердце билось торопливо и тревожно – словно эта вылазка должна была принести им и большое счастье, и большое горе.

***

Прошло уже больше недели с ухода Жоры, и Алёна начинала хмуриться. При всей сложности дороги и обстановки, Жора к этому времени уже всегда возвращался. А тут ни слуху ни духу. Смоленская при встрече успокаивала её, что всё должно быть в порядке, просто Афипский задерживается, но сердце у Северской было не на месте. И она, уговорив начотряда на разведку в Новодмитриевской, отправилась в путь. – Алёнка? – удивилась Даша, столкнувшись с ней в дальнем краю своей станицы, куда немцы уже давно не ходили за ненадобностью. – Ты что здесь делаешь? – Вестей от Жоры нет? – тихо спросила Северская. – Неделя как в Краснодар ушёл… – Нема, не слыхала, – так же тихо ответила ей «сестра», наклонившись к снегу. – Ой, погляди, никак рябина! Ай, показалося, тьфу! – это было громко. И снова тихо: – Два дня как от меня ушёл. Сама жду. Обе выпрямились и тяжело вздохнули. Вокруг было тихо. Только в соседнем подлеске у реки похрустывали от мороза ветки. Хотя отчего бы им хрустеть? Мороза того почти и нет, снег на одном честном слове лежит… Алёна и Даша переглянулись. Здесь, за валом, была небольшая канавка – детьми они иногда прятались в ней, когда играли вместе. Алёна тихонько переступила на два шага влево. Даша незаметно кивнула ей, развернулась лицом к домам, потянулась, уперла руки в боки и со вздохом громко объявила: – Эх, жизня наша непростая, тудыть её к собакам подколодным! Тем временем Северская успела спрыгнуть за сугроб и наклонилась к их тайной балке. – Жора! – шёпотом ахнула она, прикрыв рот руками. – Ш-ш! – цыкнул на неё Афипский, погрозив кулаком. – Тоже ведь, баба… – он определённо рад был её видеть, но на лице его читалась какая-то дикая тревога. Он прошептал: – Алёна, в дом надо пробежать. Чем быстрее, тем лучше. Есть куда? – Найдём, – таким же шёпотом ответила она. – Только быстро надо будет. – В этом беда – не могу я совсем быстро, – Жора прикусил губу. – Отчего? – нахмурилась Алёна. – Ранен? Афипский молча покачал головой и чуть подвинулся. Если минуту назад Алёна ахнула, то теперь она впервые с начала войны слабо пискнула и едва не потеряла равновесие. За Жорой, прямо на земле, закутанный в какие-то тёмные одеяла, лежал… Дарен. Глаза Кубанова были закрыты, сам он бледен и измождён, но не это напугало Северскую. Настоящий мороз обжёг её до сердца от того, что он был полностью седой.

***

Оккупация давалась Краснодару тяжело. Да что там – невыносимо тяжело стало уже перед ней. Скрепя сердце, Кубанову пришлось одобрить секретное постановление Военного совета Северо-Кавказского фронта. Ставя свою подпись на документе «О подготовке крупных промышленных объектов в тылу, аэродромов и линий связи к порче и разрушению», Дарен до крови прокусил губу. Он знал, что только что добровольно дал согласие на уничтожение того, что составляло часть его самого… и тех, кто был ему дорог. Кубанов лично, своими глазами наблюдал, как взрывали его цеха «Краснолита» и «Октября», как спускали в Кубань продукцию спиртзавода, как уничтожали все хлебзаводы и мельничные комбинаты… 9 августа, когда немцы уже вошли в город, Дарен молча прошёл между притихших людей у Краснодарского нефтеперерабатывающего предприятия и жестом подал знак к взрыву. Когда они с Жорой вечером бежали к вокзалу, чтобы встретить врага и помочь местным, Дарен до скрежета сжимал зубы, рискуя их сломать. Головная боль была адской – 80 тонн готового нефтепродукта сгорело подчистую, а по улицам уже шагали чужаки… Но это хотя бы было сделано своими руками, ради того, чтобы богатая, плодородная Кубань не принесла врагам тех ресурсов, на которые они так рассчитывали. Дарен это понимал. Понимали и другие города и станицы: когда Краснодар телеграфировал им короткое, но страшное «Уничтожитьвсё», он точно знал, что всё будет сделано так, как того требовали честь и долг. Но это было всё-таки не самое страшное, хотя выполнением приказа Дарен обрекал себя, своих жителей и весь край на голод и мучения. Самое страшное началось тогда, когда защитники окончательно покинули краевой центр; когда войска скрылись на том берегу Кубани, за переправой; когда Дарен остался один на один с оккупантами. Ладно, не один – с краснодарцами. Но они тоже в каком-то смысли были им. Кубанов своими глазами видел, как сдали город; как расстреливали – показательно – первых пойманных коммунистов и комсомольцев, евреев; как вешали мирных жителей прямо на улицах за малейшую, даже надуманную провинность; как сжигали и взрывали больницы, школы, музеи, вузы, театры; как немецкие войска шли тучами в сторону дорогих ему младших братьев и сестёр. Видел – а сделать ничего не мог. Только бессильно скрежетал зубами. – Не дамся, – сквозь зубы прошипел он, забившись в угол одного из подвалов, пока нацисты грабили верхние этажи. – Живым – не дамся. Выбора у него не было – только тайная подпольная работа и бесконечные побеги от этих зверей. Побеги не потому, что он боялся смерти, а потому, что знал – его ищут. Он нужен был эсэсовцам живым. А если поймают – будут вынуждать принять новый строй. А он не мог. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Большую часть оккупации он запомнил смутно. Выбраться из города и присоединиться к партизанским отрядам не представлялось возможным – во-первых, до лесов было далеко (хотя некоторые отчаянные и выбирались в ближайшие станицы за едой), во-вторых, на улице дежурили гитлеровцы, проверявшие паспорта (и что они бы сделали, увидев запись «Дарен Кубанов»?), а в-третьих и самых главных – он не мог. Оказываясь на окраинах, чувствовал тошноту и головокружение, даже большие, чем от обычного голода, к которому он привык. Чем ближе к границе, тем сильнее. Похоже, чтобы выбраться, нужна была чья-то помощь. Но чья?.. Он не мог ни с кем связаться, находясь в бегах. Возможно, что младшие его искали; да они легко могли разминуться на разгромленных улицах города. Поэтому, смирившись со своей судьбой, Дарен обратил все силы внутрь – старался поддерживать своих жителей; помогал им с провизией; распространял листовки Совинформбюро, чтобы краснодарцы не падали духом. В конце концов, она даже нашёл своего секретаря крайкома, Селезнёва, который, как оказалось, командовал всем партизанским движением края. Дарен даже лицом тогда просветлел, когда узнал об этом. – Пётр Инуарьевич, а мои ведь доходят до вас? – с надеждой спросил Дарен, сидя на корточках в полутёмном помещении. – Хоть кто-то же бывает, а? Может быть, я мог бы… Селезнёв резко помрачнел. – И думать забудьте, Дарен Петрович, – понизив голос до шёпота, отрезал он. – Это огромный риск – и для вас, и для нас, и для них. Вы подумайте – если вас схватят, каково придётся нам? Вы будете в заложниках… А если попадутся они? Или я? Нет, – он покачал головой. – Риски слишком велики. Вам нельзя с ними встречаться. Я постараюсь дать им знать, что вы живы. Но больше – нельзя. – Пётр Инуарьевич, я ведь не могу отсиживаться, пока за меня и за край сражаются изнутри! – страстным шёпотом возразил Краснодар. – Это не в моих правилах! Если нельзя увидеться с родными, так хоть помогите же мне действовать как можно полезнее, дайте мне работу, как командир! Я вас признаю, но и вы меня признайте – я же, чёрт возьми, сам Краснодар! Я бывший форпост юга! Меня уже тошнит шарахаться без толку по своим же улицам! Губы у Селезнёва дрогнули в подобии улыбки. – Всегда вы такой… неуёмный, – тихо хмыкнул он. – Найду я вам работу. Но напрямую мы больше с вами не встречаемся. Люди вас сами найдут. А нас вы не ищите. И за своими не рыскайте. Договорились? – Договорились, – твёрдо кивнул Дарен, пожав его руку. Хотя сердце у Кубанова и ныло от осознания того, что самых близких он увидит, похоже, ещё очень нескоро. И всё снова потекло своим чередом, хотя теперь Краснодар и ощущал себя спокойнее – не таким одиноким и на порядок более нужным и полезным: он действительно то и дело обнаруживал то в карманах, то под шапкой, то в сапогах короткие машинописные записки с заданиями, которые с радостью и филигранной точностью выполнял. К нему обращались часто и охотно – конечно, кто лучше сможет пройти незамеченным по Краснодару, чем само его воплощение? Но всё-таки дни сливались с ночами, сутки скрадывались в недели. Лица краснодарцев, с которыми Дарен в мирное время любил порой просто так поболтать, сливались в одно, плывущее перед глазами, размытое; судьбы мелькали… События тоже сливались в единое пятно, в котором вспыхивали порой отдельные страшные кадры. Застенки гестапо в одном из его домов долго снились Кубанову по ночам… Но самым страшным его кошмаром на долгие и долгие дни и даже ночи стали душегубки. О, он отлично помнил, как поехали эти чудовищные машины по его улицам! Помнил, видел своими глазами из окна соседнего дома, как остановились у городской больницы № 3… смотрел, не в силах оторваться, как душевнобольных, которых здесь содержали, толпами, по 40, 60 человек безжалостно засовывали внутрь. «Быстрая смерть, гуманная смерть!» – важно распинался один из немецких офицеров на своём языке на одном из собраний. Быстрая, гуманная?.. Отчего же такая страшная?.. Дарен видел их трупы, которые вышвыривали из душегубок кучами, как кули… В эти моменты он деревенел, внутри всё холодело. А в лёгких начинало странно похрипывать. 320 пациентов и сотрудников больницы замучили в тот, самый первый страшный день. Потом душегубки стали разъезжать по городу регулярно – по пятницам. Пятницы ещё долго не были после войны временем ожидания отдыха для Кубанова – слишком въелась под кожу это тревожное ожидание трагедии в конце рабочей недели. Он чувствовал поджилками, когда смертоносные металлические камеры выходили в свой рейд. Словно кто-то пускал электрический разряд по венам. У него перехватывало дыхание, темнело в глазах. Любимый Дареном сенной рынок, на котором раньше кипела жизнь, стал местом средоточия «машин смерти». Когда «газенвагены» набивали людьми, у Краснодара начинались приступы удушья. В такие моменты, если он находился рядом с кем-то, то торопился укрыться и пережить это один – не хотел никого пугать. Кубанов всегда был открытым и дружелюбным, хотя и грозным в боях казаком. Несмотря на юный возраст, он уже прошёл многие войны и не боялся схваток, не боялся набегов. Он не страшился боли, он умел смело и гордо смотреть в глаза врагу ясными голубыми глазами. Хотя Лёша Донской всегда старался оберегать Дарена, считая его своим младшим братом, Краснодар себя не зря считал взрослым и самостоятельным – понятия чести и долга перед Родиной были у него с самого основания, когда он ещё носил имя Екатерины Великой. Дарен по праву гордился этой любовью и гордостью и ни перед кем не склонял голову. Может быть, не последнюю роль в этом играла и его давняя, юношеско-подростковая любовь к Петербургу, теперь Ленинграду… Глубокими ночами Дарен часто лежал на голом каменном полу без сна и с горечью думал ещё и о том, что оказался не достоин своего кумира. Он твёрдо знал, что Ленинград стоит в кольце блокады, непокорённый, не сломленный. А он – Краснодар – сдан врагу… Огонёк свечи на столе вспыхивал, и Кубанов, скрежетнув зубами, сжимал грязными пальцами рубашку на груди. Ему больше никогда не дотянуться до Невского. Но можно было сохранить остатки чести. Нужно было оставаться до конца верным своей Родине, своему народу, своей семье, своему «я». Голод был Дарену даже – если только так можно сказать – в радость. Через него он избывал свой личный позор, с которым не мог смириться; и в нём же искал силы бороться дальше. – Живым не дамся, – шептал он бледными губами, холодея от сознания того, что наступало новое завтра, с его страхами и лишениями. Сколько бы ещё ни пришлось ждать помощи, он обязан был её дождаться. И ждал – не зная, что ждёт на самом деле не с позором, а мужественно, действенно, твёрдо и спокойно. … и всё-таки душегубки. Душегубки. Душегубки… Только лишённые души и могли придумать эту машину для убийств. В январе 1943 года «машины смерти» стали разъезжать по улицам Краснодара два-три раза в день. Каждый день.

***

– Душегубки, – почти шёпотом произнёс Жора, криво улыбнувшись, – это, по сути, просто автомобиль. Фургон. За кабиной водителя – металлический оцинкованный короб без окон, с герметичной дверью. В него, – голос его зазвучал совсем глухо, – заталкивают людей. Как будто уже бесчеловечно, правда? Когда там набивается толпа, дышать и так становится нечем. Люди теряют сознание от недостатка кислорода. Но… конечно, это было бы слишком просто для фашистской сволочи, – он сглотнул и жёстко закончил: – Выхлопная труба в душегубках проведена внутрь. Алёна, у которой на коленях лежала голова Дарена, всё ещё бывшего без сознания, и Даша, хлопотавшая над ним, обе замерли и с немым ужасом в застекленевших глазах уставились на замолчавшего Георгия.

***

Душегубки впервые применили не в Краснодаре. Но именно после освобождения столицы Кубани весь мир узнал об этой пытке, когда в июле 1943 в Краснодаре прошёл первый судебный процесс над захватчиками и мучителями мирного населения. К началу 1943 года краснодарцы привыкли избегать жутких машин и прятаться по домам в часы предполагаемых рейдов. К тому же в январе оккупанты явно начали тревожиться и звереть больше привычного – явно не всё шло хорошо в их войсках. Дарен чувствовал злобное, нервозное волнение тех, кто пришёл в его город незваным гостем, и радостное ожидание тех, кто был здешним всегда, кого он сам любил, берёг и защищал всеми данными ему силами. На рожон Кубанов сам старался лишний раз не лезть. Но в тот вечер всё пошло не по плану. Перебегая через Красную – ныне улицу имени Гитлера (ненадолго, но всё равно больно и мерзко), – Дарен, никогда раньше не допускавший таких оплошностей, замер прямо у тротуара. Над холодным, настороженным Краснодаром полыхал роскошный рдяный закат. Солнце окрасило стены домов в розовые оттенки и, вопреки требованиям здравого рассудка, Дарен впервые с начала оккупации залюбовался. Это было всё его, родное. Измученное, истерзанное – но по-прежнему драгоценное и красивое. Он знал, что красивое. Вкус у него всегда был. Поддавшись щемящему чувству любви, он совсем не заметил скрипа колёс и приближающегося железного грохота. А когда заметил, было уже поздно. Дарен не успел даже понять, что произошло, – его просто схватили под руки и, вывернув локти, засунули в набитый битком людьми металлический короб. И только когда нежный закатный свет сменился тёмной, беспросветной сутолокой человеческих тел, а дуновение свежего ветра уступило место удушающей влажной духоте, Дарен в резко подкатившей к горлу панике понял, что оказался в своём кошмаре. У Кубанова начало рябить в глазах. Лица горожан, вплотную прижатых к нему, плыли в сизом дыме. В какой-то момент он увидел чьё-то закатившееся глазное яблоко, и поспешил зажмуриться. Но отсутствие картинки не спасало от всего остального. Где-то под локтем Дарена сипло плакал мальчик лет пяти. Женский голос надрывно всхлипнул: «Воздуха!..» и затих – возможно, навсегда. Человеческая масса слабо шевелилась, сколько ей позволяли остатки пространства; кто-то то и дело хватался руками за других, кто-то хрипел, кто-то едва ощутимо бился в предсмертной агонии, кто-то, выпростав руку, пытался разодрать себе глотку. Хотелось заткнуть уши и не слышать скрежета чьих-то ногтей по металлической обшивке короба, затихающих криков, хрипов и всхлипов, но руки Дарена были плотно прижаты к телу – он не мог и шевельнуться. Когда он скакал под градом пуль по полю боя, размахивая над головой шашкой, он не чувствовал страха. Когда он по-пластунски ползал в тыл к туркам, он не боялся. Когда после Ледяного похода стоял под дулом винтовок и ждал расстрела, отменённого для него в последний момент, ему не было страшно. Но сейчас, впервые за всю свою не такую уж и долгую жизнь – что такое полтора века для города? – он почувствовал такой животный, нечеловеческий ужас, что зашевелились волосы на голове. Ощущая, как в лёгких заканчиваются остатки кислорода, он в ужасе задёргался, пытаясь метнуться хоть куда-то. Ничего не вышло – и Дарен, издав напоследок не то крик, не то стон, провалился в полное беспамятство.

***

– Я его вытащил из груды тел на человеческой «свалке» в Первомайской роще, где у них противотанковый ров, забитый трупами, – глухо закончил свой рассказ Жора. – Я… это было кошмарно, – он закрыл лицо руками. – Я видел, как его затолкнули в эту душегубку. Видел, понимаете? И я ничего, совершенно ничего не мог сделать! Я никчёмный, жалкий, беспомощный… я мог только проследить за этой дрянью до места её назначения – а они не торопились! Ехали так неспешно! Господи, я думал, у меня самого сердце остановится – а ведь прятался за домами и в домах, в ямах, за обломками… Я видел, Алёна, понимаешь, своими глазами я видел, Даша, как они швыряли людей в кучу! Я понимал, что Дарен там, что я должен хотя бы сейчас попытаться… но они, мрази, не спешили! Правильно, куда им спешить, с мёртвыми! – Афипский вцепился в свои волосы. – Я сволочь, подонок!.. – Милый, тебя бы просто застрелили, – дрожащим голосом пробормотала Даша, утирая всё катившиеся по её щекам слёзы. – Ты всё сделал правильно… – Да, я понимаю это, головой, но сердце моё против! – Жора, стоя на коленях, согнулся в три погибели, словно от дикой боли. – Я смотрел, как мучают, как убивают моего брата… и ничего не сделал! Алёна протянула руку и твёрдо опустила ладонь ему на голову. Жора застыл. – Неправда, – тихо возразила Северская. – Ты спас его. Ты не мог помочь всем. Но Дарена ты спас. Если бы тебя убили там, за человеческой «свалкой», ты бы не вытащил его. Не донёс бы сюда. И… возможно, этим бы всё и кончилось. Повисла тишина. Где-то за их спинами, между амбарными мешками, тихо пискнула мышь. – Ты права, – Жора разжал пальцы, выпрямился и прямо взглянул в лицо Алёне покрасневшими глазами. – Простите. Я больше не допущу такой слабости. Даша снова всхлипнула, прижав ладони ко рту. Алёна молча кивнула Жоре, постаравшись вложить в своё взгляд всю свою нежность и веру в то, что он поступил правильно. – Когда фашистская сволочь всё же уехала в новый рейд, оставив только своего часового – даже удивительно, что он был всего один, – я больше не мог ждать, – продолжил, наконец, Афипский, глядя теперь куда-то в пустоту прямо перед собой. – Я подобрался к часовому и свернул ему шею. Тут же откуда-то набежали люди – только и ждали возможности забрать своих близких, видимо… Я знал, что у нас очень мало времени до тех пор, пока нас не обнаружат. Я шевелил трупы, откидывал их в стороны, тряс за плечи… – он прикрыл глаза. – Даже думать об этом мерзко. Не от людей, а за себя. Но это не важно. Дарена я узнал не сразу. Я буквально перепрыгнул через него. А потом какая-то девочка вскрикнула: «Ой, дяденька совсем седой!», я обернулся… и прямо на его лицо, – пауза. Шёпотом: – Было так страшно. И… до сих пор – страшно. Правда. Я не трус. Но… – он искоса взглянул на Кубанова. Голос Жоры пресёкся, он махнул рукой и поспешно отвернулся. Даша молча придвинулась к нему и обняла Афипского. Алёна без слов наклонилась к Дарену. Хотя в амбаре тлела всего лишь одна тусклая свеча, в её неярком свете она без труда видела лицо брата. Его густые чёрные брови, сведённые в каком-то болезненном недоумении, казались совсем странными и неуместно яркими под седой, белой, как снег или пепел, чёлкой. В лице Кубанова не было ни кровинки, хотя его грудь тихо, едва заметно поднималась и опускалась. Исхудавшие, впалые щёки, землистый цвет лица, ввалившиеся глаза… Северская зажмурилась и прижалась тёплыми губами к его лбу, положив ладони на плечи. Дарен вдруг хрипло, отчаянно закашлялся, Алёна вздрогнула, Даша и Жора поспешно обернулись. Кубанов распахнул глаза и, уставившись в перепуганные глаза Северской, умоляюще прошептал, схватившись рукой за горло: – Воды… воздуха…

***

Дарен сидел на топчане в одной из отбитых лесничих избушек в лесах предгорий у Северской. Алёна и Жора сидели по бокам от него, прижавшись щеками к его плечам. Кубанов приобнимал их за плечи и неотрывно смотрел в окно. – Я знаю, скоро… совсем скоро! – скороговоркой лихорадочно повторял он, и глаза его сверкали. – Они близко! Скоро мы их прогоним! – Тихо, тихо, Дарен, – Северская нашла его пальцы и крепко сжала обеими ладонями. – Тебе нужно поберечь себя… – Как я могу сидеть тут, когда вот-вот начнутся бои за освобождение Краснодара?! – рыкнул Кубанов. – Это мой город! Мой край! Это я сам! Я должен быть там! – Ты едва стоишь на ногах, – напомнил Афипский. – Глупости! Я даже не пробовал на них стоять! Я знаю, что встану и сразу побегу! – Дарен… – Не спорьте, дурни! Казак я, в конце концов, или где?! Где это видано, чтобы казак отлёживался, пока товарищи погибают?! Эй… что вы?.. – последний его вопрос прозвучал намного мягче, удивлённее и расстроганнее разом, потому что Алёна и Жора, не сговариваясь, крепко обняли его под рёбрами – как любили делать в детстве, когда «брат» приходил в гости их проведать между походами. Только что в этот раз не тянули его в разные стороны с криками «Это мой Дарен! – Нет, мой!» Дарен улыбнулся. – Ох, дурачки, – проворчал он, ероша им волосы, стараясь звучать как степенный, умудрённый опытом старик. – У нас война ещё, а они жмутся, как кошини… Жора прыснул со смеху, Алёна хихикнула. Когда Дарен начинал, кривляясь, болтать на кубанской балачке, от него невозможно было не прийти в восторг. За дверью вдруг послышался топот чьих-то лёгких ног, и все трое обеспокоенно подняли головы. После трёх коротких условных стуков Жора крикнул: «Заходи!», и на пороге появилась взволнованная Шура Афипская. – Шура? Ты чего? – Дарен в недоумении приподнял брови. – Новости у меня! Такие, шо вы прыгать и визжать будете! – выпалила разрумянившаяся Смоленская. – Ну-ка, ну-ка? – Северская даже привстала. – Давай сюда твои новости! – поторопил её Жора. – Да поскорей, пока не остыли! Шура обвела всех сияющими, хотя и тёмными, как у Жоры, весёлыми глазами и, набрав в грудь побольше воздуха, торжественно провозгласила: – Блокада Ленинграда прорвана! Северской и обоим Афипским пришлось вполне буквально ловить за руки и унимать действительно вскочившего и заоравшего от восторга Дарена, который прямо посреди избушки принялся отплясывать нечто среднее между лезгинкой и казачьим гопаком. – Ну всё! – радостно подытожил он, когда совместными усилиями его всё-таки уложили обратно. – Теперича я точно не могу отсиживаться! Надобно выдворять этих гадов и скорее приниматься за подготовку полей – чай, Сашке и кубанское нелишним будет! Шура прыснула со смеху. Алёна и Жора с одинаковыми улыбками переглянулись. У Дарена наконец-то порозовели щёки, и он тоже улыбался не отрешённой, не дежурной, не скованной, а искренней, настоящей южной улыбкой. А ещё он впервые назвал Ленинград-Петроград-Петербург не Александром Петровичем, как в былые времена, а Сашей. Это было что-то новенькое! Кажется, начиналась следующая страница истории.