4. Когда нечего объяснять. Ростов-на-Дону

Я не участвую в войне.

Война участвует во мне.

Алексей Донской стоял у окраины широкого поля и напряжённо разглядывал всё, что видел. По ещё холодной, но уже вспаханной земле, местами покрытой снегом, сновали люди, закутанные в тёплую одежду. Конечно, март уже наступил, да и зима была мягкой, но весна только вступала в свои права. А кубанцы уже вовсю трудились на наконец-то возвращённых им полях. – Дивчина, простите, – Лёша окликнул пробежавшую мимо него девушку, – вы не знаете... Девушка обернулась – и оказалась Алёной Северской. – Алёша! – ахнула она, прижав руки к груди. – Господи, да какой ты!.. – Алёна! – Ростов, просияв, кинулся обнимать Северскую. Обычно их приветствия были более холодными. Северская сама по себе была девушкой сдержанной, и Донской уважал её казачью степенность. Но после освобождения от оккупации они виделись впервые. И, похоже, Алёна тоже через многое прошла – потому что обрадовалась Лёше совершенно искренне. Трижды расцеловав его в щёки, как было принято на Пасху, Алёна отстранилась и ещё раз оглядела его: – Ну какой же ты... – с горечью покачала она головой. Лёша и сам знал, что выглядит неважно. Оккупация измучила его – число расстрелянных перевалило за все мыслимые пределы, хотя бы в Змеёвской балке. А освобождение было таким тяжёлым и кровопролитным, что он, оглушённый взрывами заминированного, «огненного» льда Дона, через который перебиралась спасительная армия, вынужден был отлёживаться в госпитале несколько дней – хотя всё рвался присоединиться к освобождению тех, кто был дальше. Но и Северская настрадалась. Она исхудала, глаза у неё ввалились, вместо щёк очертились скулы. Она была бледна неестественной для южанок бледностью. Но зато взгляд зелёных глаз словно потеплел и стал мягче, заботливее. Зато светло-русые волосы уже отросли и были заплетены в недлинные, но всё же косы... – Ты тоже настрадалась, видно, – вздохнул Лёша. – Ой, да шо уж... – Алёна отмахнулась. – Мы, станицы да посёлки, кто поменьше, быстро восстановимся. Отстроимся маленько и ничего. А вам, городам, тяжко – непростое это дело, много нехристи наворотили... – она скривила губы, но тут же тряхнула головой и улыбнулась. – Ладно уж, и вас на ноги поставим, ничего! А ты чего-то хотел, когда окликнул? – А, да, – Лёша встрепенулся. – Я спросить хотел, да раз уж тебя встретил, то за другое... Алёна, ты знаешь, где сейчас Дарен? – Дарен-то? Знаю, – показалось Лёше, или уголки её губ в самом деле чуть дрогнули? – Они с Жорой железную дорогу помогают восстанавливать. Перегон от Краснодара до Афипской… от Афипской до меня уж починили, составы ходят... а до столицы нашей кубанской ещё нет. – То-то до вас добраться так тяжко, – пробормотал Донской, слабо улыбнувшись. Новость о Дарене несказанно его обрадовала – это значило, что он скоро сможет увидеть «брата». – Ой, и не говори, – непритворно вздохнула Северская. – Ты-то как у нас оказался? – А... – Лёша передёрнул плечами. – По Ростовской области на Доне доскакал. Он, бедняга, шуганый весь, да хозяина чувствует. А оттуда меня окружным путём до вас довезли на машине, потому как до Краснодара прямо не добраться – ремонты разные... Приходится с юга, а не с севера пробираться. – Дак ты с дороги только! – Алёна всполошилась. – Что ж молчишь, Алёша! Пойдём до меня, обедом накормлю! Бо я вареников налепила, картофельных, с лучком! – Не могу, Алёнка, прости, спасибо, – растроганно хмыкнул Лёша, водружая на голову снятую было для приветствия фуражку. – Поеду дальше Дарена искать... – Дак он с Жорой к обеду до меня будет! – Северская схватила его за руку. – Охота тебе бегать? Разминётесь ещё! А у меня и отдохнёте, и поговорите! Донской задумался. – Эх, уговорила, маты! – рассмеялся он, подмигнув ей. – А что, варенички-то хороши, как всегда? – Хороши-хороши, только что на ржаной муке! – Северская подмигнула ему в ответ. – А ещё, Алексей Петрович, – она привстала на носочки, наклонилась к его уху и заговорщицки прошептала, – мне соседка моя сметанки чуток от коровы своей обещала... – Ну, Алёна Григорьевна! Это уж прямо пир горой! – Лёша покачал головой. – И как только корову твоя соседка уберегла... – Ой, и не спрашивай, – вновь вздохнула девушка, махнув кому-то рукой и заторопившись в сторону домов. – Как уж они в горах скот наш сохранили, я и угадать не угадаю... сама-то партизанила, не до скота мне было. – Тоже значит, повоевала, – Лёша с уважением покосился на Алёну. – Все мы повоевали, Лёш, – Северская взялась за его локоть обеими руками и доверительно облокотилась на плечо Ростова. – Сам знаешь, каково пришлось. Нечего мне тебе объяснять. Тот промолчал, осторожно положив левую ладонь поверх ладоней Алёны на своём правом локте.

***

– Сразу есть будешь али дождёшься? – Алёна присела на табуретку напротив Лёши. – Дождусь, конечно, – уверенно кивнул Лёша. – Вареники твои хороши, знаю, только всем вместе вкуснее будет. – И то верно, – вздохнула Северская. Оба замолчали. В полутёмной хате было тихо – часы в отсутствие Алёны пропали, как и почти всё имущество Северской, разграбленное оккупантами. Но если мебелью и посудой она уже заново обзавелась, то часами пока не разжилась. – Алёна, скажи, – тихо спросил вдруг Лёша, – как сейчас Дарен? Я писал ему несколько раз сразу после оккупации. И телеграфировал. А ответа нет... никакого. Алёна изумлённо вскинула на него глаза. – Письма писал? – переспросила она, часто-часто моргая. – Ой, Алёша, романтик ты... у нас тут такая каша, такая мясорубка творилась – до писем ли? Коли и не затерялось по пути, дак не разнесли ещё почтальоны, наверное. А коли разнесли, дак Дарен дома редко когда бывает. Он сначала в боях, потом всё рвался остальных освобождать – половиной Кубани его угомонить пытались... он же сам на ногах еле стоял, – Алёна подперла щёку ладонью. – Тяжело ему оккупация далась, особенно под конец, когда гады эти звереть стали. Потом битва. Потом денёк отлежался, отдышался – и побежал по городу. Работает, восстанавливает. А то ещё по краю в разъездах – осматривает, командует, помогает, чем может. С тех пор едва-едва его зазвать отдохнуть удаётся. Худющий стал – як спичка. Поешь, говорю, хоть немножко, с ног валишься... нет, говорит, пока мой край и вся моя страна голодные, кусок в горло не лезет! Ой! – она махнула рукой. – Вот только теперь Георгий Иваныч хитростью завлекает его поближе к нам, хоть обедами кормлю... поговори с Дареном, Лёш. Может, хоть тебя послушает, а? – Поговорю, – после паузы кивнул Донской. – А что с ним к концу оккупации было? Я же не знаю ничего... Он ещё подумал, что надо бы спросить, с каких пор Алёна Жорку называет по имени-отчеству, но решил это оставить на потом. Вместо ответа Северская насторожилась. На улице стукнула калитка. – Потом! – она вскочила на ноги, бросилась к двери и выскочила на улицу. Лёша напряжённо вслушивался. Сердце у него сильно колотилось. – А у нас гость! – звонко заявила Алёна на гул мужских голосов. – Якой? А заходите – побачьте, якой! Ростов встал. Очень вовремя – на пороге появился Афипский. – Ба, Алёшка! – заулыбался он во все по-прежнему белоснежные тридцать два. – Какими судьбами у нас? – И тебе не хворать, Жора! – рассмеялся Лёша, крепко пожимая протянутую ему руку и приобнимая Георгия в ответ. – Тоже, я смотрю, исхудал да побледнел... эй, пошто!.. – А сил ещё ого-го, нечего меня заживо хоронить! – хмыкнул Георгий, приподняв его над полом, хотя был ниже на добрую голову. – Эть... Дарен, ты погляди, какие люди! Лёша с улыбкой глянул через плечо Жоры – и застыл. В дверях хаты стоял и молчал... Дарен. Краснодар не заулыбался, не кинулся с радостным криком обниматься, как часто мечталось Ростову. Он только смотрел – жадно, пытливо, тревожно. И вдруг поднял руку. – Лёшка, – прошептал он, стаскивая с головы невесть где добытую кубанку. – Алёшка... приехал... Лёше пришлось схватиться за кстати оказавшийся рядом подоконник – ноги у него подкосились. Он думал, что готов к чему угодно. Но седой Дарен выходил за границы «чего угодно». – Что, страшный я, да? – жалко улыбнулся Краснодар. – Вишь как... снег вот с башки не стряхивается. Да и... – он вдруг отвернулся и, зажмурившись, сильно закашлялся, зажав рот рукой. – Жора Иваныч! – крикнула Алёна. – Здесь я! – Жора моментально подлетел к Кубанову, подхватил его, согнувшегося вдвое, под руки и усадил на лавку. Дарен, всё ещё жутко кашляя и хватая ртом воздух в промежутках между приступами, судорожно мотнул головой, что должно было означать «спасибо». – Что с ним?! Что случилось, Дарен?! – Донской рванулся к нему, грохнулся перед лавкой на колени и попытался заглянуть Кубанову в лицо. – Ничего, Лёш, – Северская, присев рядом с Краснодаром, положила ладонь Ростову на плечо. – Приступ удушья. Ничем мы не поможем, всё пробовали. Само отпускает через время. Афипский тоже сел рядом с Кубановым. Дарен кашлял уже не так отчаянно – больше судорожно вдыхал воздух. – Сволочи они, – процедил сквозь зубы Жора. – Перебили мы их много, конечно. А всё равно. Жаль до Берлина сами не погоним, собак таких. – Немцы? – Лёша взглянул на него. – Кто ж ещё, – кивнул Георгий. И словно сплюнул в сторону: – И душегубки их... ненавижу. – Душегубки? – эхом переспросил Лёша. – У тебя их не было? – Алёна искоса глянула на него. Донской медленно покачал головой. Дарен, ровно в этот момент справившийся с лёгкими, поднял голову и улыбнулся бледными губами: – И слава богу. Лёша дёрнулся было вперёд – но Дарен вдруг вздрогнул и отстранился назад, к стене хаты. – Не надо, – он мотнул головой. – Не… сейчас. Извини. Донской неотрывно смотрел в глаза Кубанова. Тот, всё ещё держась за ещё тяжело вздымавшуюся грудь, не отводил взгляд, мучительно пытаясь им что-то сказать. Лёша вдруг зажмурился. Понял. Всё понял, хотя ещё ничего и не знал. Слишком хорошо помнил, как сам шарахался в сторону даже от санитарок, что приходили перевязывать ему голову после боя за город. Сама мысль о любых прикосновениях тогда отдавалась чем-то неприятным, сосущим под ложечкой, тошнотворным. Когда он в первый раз осознал это чувство, то даже испугался. Он же южанин! Как может он избегать касаний, объятий?.. Впрочем, позже это ощущение его отпустило. Но иногда, в самые непредвиденные моменты, накатывало снова. Донской старался скрывать это от окружающих. Разве мог он не обнимать своих, ростовских – города и поселения?.. Но внутри всё переворачивалось. Ему думалось, что он один такой неправильный и что с этой проблемой ему придётся справляться самому. А теперь оказалось… что как минимум Дарен был такой же. От этого было хорошо и плохо разом. Хорошо – что он не один; что они с младшим братом так похожи; что оба живы и что это со временем пройдёт. Плохо – что война нанесла им обоим такие тяжёлые раны, что они перестали быть… собой? – Лёш… – голос Дарена как-то странно дрогнул. – Ты что… плачешь?.. Лёша отвернулся. – Я не знаю, – прошептал он. – Может быть. Северская и Афипский потерянно молчали. Они сами уже привыкли, что Краснодар то сам кидался их обнимать просто так, то весь день не позволял себя даже за плечо тронуть. Но вот в открытую плачущий – и не отрицающий своих слёз – Ростов-на-Дону они видели впервые. Дарен низко опустил голову. – Всё в порядке, – пробормотал вдруг Лёша. – Это так. От радости. – Радости? – Дарен прикусил губу. – Да. Ведь я очень ждал встречи с тобой. Можно сказать, всю оккупацию. Переживал. И вот – увидел. И ты живой, – Лёша снова повернул голову и улыбнулся. Лицо у него в самом деле было мокрое, залитое слезами, зато улыбка – самая светлая и искренняя, какую только можно было себе представить. – Я рад, Дарен. Правда. Тот недоверчиво поднял на него глаза. И, только убедившись, что Донской действительно не врёт, с облегчением улыбнулся в ответ: – Я тоже счастлив, Лёш.

***

– Может, тебе помощь моя какая нужна? – уже после обеда всё допытывался Лёша у Дарена. Тот закатил глаза: – Лёш, угомонись, а… ты сам ещё не восстановился, у тебя полгорода в руинах. У меня хоть зданий разрушенных меньше! Какая ещё помощь? Который раз тебе говорю, я справлюсь, не маленький! – Но всё-таки... Дарен оперся ладонями об стол и, привстав, навис над Лёшей и твёрдо заявил, глядя ему в глаза: – Лёш, я знаю, ты очень переживаешь. Но я тоже оккупацию прошёл. Я тоже воевал. И справился. Видишь – сижу перед тобой. Живой. Постепенно буду и здоровый. – Ты седой, – тихо напомнил Лёша. – И что? – Дарен нервно дёрнул плечами. – Влип по глупости! Работать это мне совершенно не мешает! И кашель проходит! Хочешь помочь – найди мне краску для волос. Надоело, что все пялятся с жалостью. Не надо меня жалеть! Я не калека и не лежачий больной! – Дарен... – Лёш, ну пожалуйста, – Дарен прямо, с мольбой посмотрел ему в глаза. – Ну поверь ты в меня хоть сейчас. Неужели я до сих пор не достоин быть наравне с тобой? – пауза, тихо. – Ты мне записку написал – защити, мол, себя, я сам справлюсь. Я её берегу – вот тут, – он коснулся области сердца – разумея, конечно, внутренний карман гимнастёрки. – Теперь моя очередь. Лёш, я тоже сам справлюсь. И не потому, что мне твоя забота не дорога. А потому, что... – он вдруг нахохлился, – ... потому что я правда взрослый, Лёш! Донской улыбнулся. К его несказанному счастью, война всё-таки не помутнила чистые голубые глаза Дарена. И сердце его не тронула – это был всё тот же упрямый, весёлый и чуть взбалмошный мальчишка, которого он всегда считал своим младшим братом. ... пусть он действительно очень и повзрослел и стал мудрее – как и другие кубанцы. – Хорошо, – покладисто согласился Ростов. – Я понял. Но если нужно будет что-то – пожалуйста, не бойся меня потревожить. – Ой-ся ты ой-ся, ты меня не бойся, Я тебя не трону – ты не беспокойся... – промурлыкал Краснодар, успокоенно плюхнувшись обратно на табуретку. – Дарен! – Да понял я, понял... Они вместе рассмеялись. – А теперь скажи-ка мне, – Лёша перегнулся через стол и понизил голос до шёпота. Глаза у него озорно заблестели: – А шось это у Алёнки с Жоркой происходит? Дарен оживился. Его глаза тоже весело заискрились. – А ты ещё не понял? – шёпотом же хмыкнул он. Оба покосились в окно. За ним, у плетня, стояли Северский и Афипский и о чём-то разговаривали. Вернее, не столько разговаривали, сколько ругались, судя по размахиванью рук. Но эта ссора сильно отличалась от их предвоенных размолвок, потому что эти двое смотрели друг на друга с такой нежностью, что диву можно было даваться, как с такими взглядами можно вообще голос повышать друг на друга. – Да неужели?.. – Лёша округлил глаза. – Признались друг другу прям накануне оккупации Жорки, – кивнул Дарен. – Понимаешь? Бестолочи! За окном Жора закатил глаза, вдруг подхватил Алёну на руки и с важным видом понёс куда-то за дом. Северская что-то кричала, но негромко; брыкалась, но не сильно; а главное – улыбалась. – Дурни! – подтвердил Лёша, звонко хохотнув. – Ай, молодцы! Век всем югом ждали... какая новость, а! Обрадовал! – А я-то как радуюсь, когда на них смотрю... – ухмыльнулся Дарен. – Сразу, знаешь, силы появляются!