5. Сирень

Сирень цветёт,

Не плачь – придёт!

Пусть кто без пары,

Кто-то в дуэте –

Мы отстояли страну!

Здесь, в сорок пятом,

Танго Победы

Я без Вас не начну!

Жора стоял на углу улиц Захарова и Тельмана, у самого городского сада Краснодара. Афипский был в этот день одет с иголочки – новая, белоснежная рубашка с короткими рукавами, светлые брюки, туфли. Всё это было явно ему непривычно – Георгий то и дело нервно одёргивал рукава, поправлял воротник, проверял туго, до последней прорези затянутый ремень на талии. Чёрт знает каких трудов ему стоило добыть эту обновку – оно, конечно, 1945 год, край уже два года как освобождён от оккупации, но сказать, чтобы всего было в достатке, было всё-таки нельзя. Но Дарен, Даша, Шура и ещё добрая половина Кубани расстарались – и вот Афипский стоял настоящим франтом. Хотя он и чувствовал себя неуютно, спешившие мимо горожане – особенно девушки – с явным удовольствием заглядывались на него. И то верно: одетый в чистую, выглаженную, лёгкую одежду, смуглый, темноволосый и кудрявый Жора был настоящим красавцем. Конечно, сам собой он был всё ещё недоволен – больно худой, руки как палки, щёки ввалившиеся… Голод всё ещё не уходил с Кубани – жители края (а с ними и воплощения) работали не только и не столько для себя, сколько для того, чтобы поднять на ноги всю страну. И всё-таки Афипский был молод и ужасно хорош собой. Но залюбовавшимся девушкам ничего не оставалось, кроме как вздохнуть и заспешить дальше. Ибо Жора держал в руках огромную охапку сирени и всё время поглядывал в начало улицы, напряжённо кого-то дожидаясь. Нетрудно было сложить два и два, чтобы понять, что молодой человек уже… – Заждался, Георгий Иванович? Прости, Шура с Дашей всё ругались, какие мне серёжки выбрать! – рассмеялся девичий голос у него за спиной. Георгий вздрогнул, обернулся – и его лицо озарила такая улыбка, от которой, при всей его смуглости, на улице словно стало светлее. – Какая ты красавица, Алёна Григорьевна! – Жора протянул Алёне букет. – То есть, ты всегда красавица… но сегодня просто… ну просто… ну слов у меня нет, какая ты чудесная! – Спасибо, Георгий Иваныч, – Северская, разрумянившись, взяла букет, опустила глаза и улыбнулась. Она хотела колко заметить «И ты принарядился! Уж не Шурочка ли тебе рубашку гладила? Или Дарен? Сам-то, небось, с утюгом возиться не умеешь!», но слова застряли по пути к горлу, потому что у неё перехватило дыхание. Чтобы скрыть своё смущение, она спрятала лицо в букете и всей грудью вдохнула аромат цветов. – Жора, дай руку. Голова что-то кружится, – пробормотала она. Афипский торопливо подставил локоть, и Северская оперлась на него. – Может, воды тебе, Алён? – обеспокоенно предложил Жора. – Или хочешь – лавочку приищем? Тут не всё ещё в порядок привели, но уж лавочки кой-где поставили! – Не надо, – Алёна качнула головой, не глядя на него. – Это я так, от цветов. Давай просто тихонько погуляем. Просто будь рядом. – Да куда ж я от тебя такой уже денусь… – пробормотал Жора, внутренне тая от того, как ласково Алёна прислонилась к его плечу. Они неспешно поднялись по ступенькам и побрели вглубь сада, в котором возились рабочие, приводившие сильно пострадавший парк в порядок. Уцелевшие деревья зеленели и шумели своими кронами; там и тут цвели кусты сирени и ещё не отошедших тюльпанов; выпускали бутоны ранние розы. В ветвях весело насвистывали птицы. Природа Краснодара радовала настрадавшихся жителей теплом и красотой, подбадривая их и даря надежду, что скоро все военные раны будут залечены. Жору, между тем, мало интересовал пейзаж – он смотрел только на Алёну, лишь изредка отводя глаза, когда она поворачивала голову, чтобы взглянуть в его сторону. Это было очень странное чувство. Они были неразлучны с ней последние два года; в шутку звали друг друга мужем и женой; видели друг друга в такой грязи и посреди такого ужаса, какого и врагу не пожелаешь – разве только самим фашистским нехристям, которых они прогнали. И всё-таки, несмотря на военную жизнь, которая должна была огрубить всё, до чего коснулась… их отношения до сих пор были безумно целомудренными. Расскажи кому – не поверят, но они с той первой встречи после начала оккупации даже в губы больше не целовались. Поэтому… Поэтому теперь Афипский чувствовал себя школьником на первом свидании. И Северская, с её непривычным поведением и нежной улыбкой, только обостряла его растерянность и восторг. Алёна была сегодня в небесно-голубом платье и светлых туфлях на низких каблучках. Глаза у неё были чуть-чуть подкрашены тушью, губы – помадой. Жора не замечал, но она тоже безумно нервничала и стеснялась. Платье, после гимнастёрки, казалось ей слишком облегающим в груди, туфли после сапог – неустойчивыми. Когда она бежала по тротуару, ей казалось, что все вокруг поглядывают на неё с насмешкой и осуждением – мол, расфуфырилась, вырядилась не пойми во что… Да и странно это было – до войны она тоже не позволяла себе таких «глупостей». Работать надо было. Работать и работать. Но, когда в ночи, после объявления по радио «полной и безоговорочной капитуляции фашистской Германии» и поздравлений «С Днём Победы!», ей позвонил Жора (в эту ночь они по стечению обстоятельств ночевали каждый у себя) и, перекрикивая шум и гомон вокруг, пригласил на свидание… Алёна вдруг замерла и в полной, как ей показалось, тишине, выдохнула: «Да!..» – после чего бросила трубку и, охваченная бурей эмоций, кинулась на улицу, плача и смеясь. Ради такого повода добытое Шурой и перешитое Дашей платье было как нельзя кстати. И всё-таки Алёна сомневалась до последнего – пока не увидела восхищённые глаза Жоры. Одного этого взгляда было ей достаточно, чтобы обрести прежние свои спокойствие и степенность – уже в каком-то совершенно новом статусе, которого она ещё не осознавала. Но была ещё одна деталь её образа, которой Афипский не мог налюбоваться. Платье, каблуки, макияж – всё это было и нежно, и изящно, и красиво, и так не по-военному… Но волосы! Распущенные Алёнины волосы! Георгий вот уже полвека шутил о том, что влюбился в Алёну, когда увидел её распущенные косы. Но, пожалуй, только он один и знал, что это была совершенно не шутка. Однажды Жора, решив в очередной раз подшутить над соседкой, пробрался к ней в хату по утру. И вот, схоронившись за печкой, он воровато выглянул, чтобы её напугать – да так и застыл с открытым ртом. Северская сидела на лавке у окна и расчёсывала распущенные волосы гребнем. В свете занимавшейся зари её светло-русые локоны лились по плечам на пол, как расплавленное тёмное золото. Афипский привык видеть её с волосами, убранными в пучок на затылке, чтобы не мешались. Но в этот момент он, наконец. Разглядел в «Алёнке» не просто вредную и не в меру серьёзную девчонку, а девушку – красивую, юную… очаровательную в своей «суровости». За тот инцидент Жора и получил в лоб чугунным горшком от Алёны и ещё полмесяца ходил с шишкой. Но, вопреки ожиданиям Северской, мстить не стал. И про тот случай никому не разболтал. А через месяц и вовсе стал ухаживать за озадаченной девушкой – шутливо и безнадёжно. В начале войны Алёна отстригла косы по плечи – и это стало для Жоры каким-то сигналом, что детство закончилось, и словно усугубило его мрачность и нелюдимость первых дней войны. А потом, когда они партизанили вместе и он порой помогал ей вымывать грязь из волос, Афипский, учившийся заплетать волосы Северской в короткие, а затем всё более и более длинные и толстые косы, проникся к ним и вовсе чем-то вроде благоговения. Он знал, что Алёна распущенные волосы не любит – они ей мешаются; а потому очень ценил те утренние или ночные часы, когда она разбирала-таки причёску. И вот – она пришла на свидание с ним… с длинными, ниже пояса, густыми распущенными волосами. С золотистым водопадом, окутывавшим её стройную – может, даже чересчур, на её собственный взгляд, худощавую – фигуру. Это была мелочь. Конечно, мелочь. Как и Жорины тщательно расчёсанные чёрные кудри, на которые, на самом деле, то и дело поглядывала Алёна. Как и лёгкая дрожь в локте – от его ли руки, от её ли ладони, за него державшейся? Как и чистое синее небо над головой, как и тёплый, совсем летний южный ветер. Как и лёгкий звон в их голосах, когда они, наконец, сменили шутливо-серьёзное «Георгий Иванович» и «Алёна Григорьевна» на совсем личное, как будто довоенное «Жора» и «Алёна».

***

Вопреки обыкновению, разговор у них сегодня не клеился. Северская и Афипский гуляли по перерытым дорожкам парка почти в полном молчании. Жора лишь изредка, почтительно попросив прощения за неудобства, осторожно поднимал Алёну на руки и переносил через ямы и грязь, чтобы она не запачкала туфли. Алёна в этот раз не сопротивлялась и не брыкалась. Когда Жора ставил её вновь на землю, она, отведя глаза, бормотала: «Спасибо, Жора,» – и снова брала его под руку. А он, так же, не глядя на неё, бормотал: «Не за что, Алёна» – и едва заметно вздрагивал от нового её прикосновения. В молчании они дошли до пруда, на который вернулись утки. В молчании покормили их батоном, который Жора предусмотрительно купил в ларьке по пути. В молчании дошли до улицы Красной, которая была полна и оживлена, как никогда. Остановившись в самом её начале, у площади перед полуразрушенным госпиталем, Жора вдруг отстранился от Алёны и повернулся к Северской лицом. – Что-то случилось, Жора? – Алёна озадаченно приподняла светлые брови. – Случилось, Алёна, – Жора решительно кивнул. Сердце у него колотилось, как бешеное, в ушах шумело, щёки горели, горло пересохло. Но он твёрдо решил: «Сейчас или никогда!» и, будучи по жизни казаком, а затем коммунистом смелым и честным, отступать не собирался. – Во-первых, я тебя всё ещё не поздравил вживую с Победой. Поздравляю, Алёна Григорьевна! Дожили мы! Справились! Северская, которая уже с ночи понимала, что её сегодня ждёт что-то необычное, с облегчением рассмеялась. – И тебя с Победой, Георгий Иванович! – она, по-прежнему прижимая левой рукой к груди букет сирени, правой легко приобняла Афипского. – Счастье наше – дожили, и теперь уж жить будем! – Будем, Алёна, – кивнул Жора, обняв её в ответ. – Только есть ещё одна вещь теперь – уж не знаю, важнее она иль нет – решать тебе! – Что ж… – Алёна отпустила его и сама отступила на шаг. – Слушаю, Жора. Говори, не томи. Жора, глядя на неё чуть исподлобья глубокими карими глазами, видел очень многое, но не замечал, может быть, главного – что у Алёны сердце тоже колотилось в каком-то безумном ритме. Рядом гуляли люди – счастливые краснодарцы и жители края. Многие до сих пор улыбались, обнимались, смеялись и поздравляли друг друга с великим праздником. Давно Красная не видела такой пестроты. Жора и Алёна никого не замечали вокруг – они видели только друг друга. Глаза их – зелёные и карие – говорили многое и всё никак не могли высказать всё. Жора вдруг вытащил что-то из кармана брюк и, судорожно зажав это что-то в правой руке, опустился на одно колено. Алёне показалось, что во всём мире выключили звук. Отчасти это было правдой – шумевшие вокруг люди вдруг замерли, внимательно уставившись на красивую пару посреди площади. – Алёна Григорьевна, – твёрдо, хотя и подрагивающим голосом начал Жора, – почти два года назад я попросил тебя быть со мной рядом всегда – и ты согласилась. Тогда я просил тебя, не зная, на что надеяться, не ведая, что могу тебе обещать. Я и смотрел-то на тебя через бинты, почти закрывавшие мне глаза. Так вот сегодня… сегодня я чувствую, что имею право просить тебя ещё об одном, – он, глядя ей прямо в глаза, поднял деревянную резную коробочку ручной работы и открыл её. – Алёна, – пауза, – будь моей женой. У Северской плыло перед глазами – то ли от слёз, то ли от любви, заполнявшей всё её существо. – Ну какой же ты дурак, Георгий Иванович, – прошептала она, протянув ему дрожащую правую руку. – Всё-то тебе дважды повторять надо… – она зажмурилась, откашлялась и, сколько ей хватило лёгких, крикнула: – Буду, Жора! Согласна! Она даже не поняла, когда он успел надеть ей колечко с небольшим камушком на палец и, хохоча, поднял на руки и закружил в объятиях. Она тоже звонко смеялась, глотая слёзы, которых теперь не стеснялась. А буйный людской шум вокруг, из которого то и дело ей удавалось расслышать «Ура!», «Поздравляем!» и аплодисменты, был тем морем, в котором ей, уроженке юга с выходами сразу к двум морям, и утонуть было не страшно. Внезапно откуда-то из разноцветной толпы грянул оркестр. Жора замер – и восторженно заглянул Алёне в лицо. – Алён, танго! – Ну... танго... – проворчала Северская, торопливо смаргивая счастливые слёзы и мысленно молясь, чтобы тушь не потекла. – И что?.. Афипский улыбнулся. Ворчаний своей невесты он больше не боялся. – Потанцуй со мной, – уверенно попросил он. Алёна колебалась недолго – больше для виду, по привычке. – Так поставь меня на ноги, дурак, – фыркнула она. – Или как я, по-твоему, танцевать буду? Жора бережно, аккуратно, словно драгоценную и хрупкую статуэтку, опустил её на землю и протянул ей руку. Алёна, одёрнув правой рукой юбку платья, подняла голову, расправила плечи и положила свою небольшую ладонь на широкую ладонь Жоры. Афипский молча притянул её к себе и взял правой рукой за талию. Северская откинула голову назад, чтобы видеть его глаза. Второй рукой она всё ещё прижимала к себе чуть подвявший, но ещё пышный букет сирени. Сколько лет она отказывала всем парням – кроме Дарена (и то, потому что «старший брат»!) – в танце? Сколько лет Жора, вместо того, чтобы лихо отплясывать с другими девушками на вечеринках, молча стоял в сторонке и со скучающим видом смотрел в окно клуба? А ведь оба были из самых завидных танцоров... это становилось очевидно, когда парные танцы заканчивались, и начинался, например, гопак – в котором с Жорой мог тягаться разве сам Дарен. Или же отрада – в которой Алёна кружилась так зажигательно, что даже легконогая Шура Афипская хлопала в восторге... – Знаешь... танго мне всегда нравилось больше вальса, – тихо сообщил Жора на ухо Алёне, делая три шага вперёд и вынуждая её отступить. – Мне тоже, – так же тихо ответила Алёна, в свою очередь наступая на него и отыгрывая позиции. – Мне всегда казалось, что оно более... честное. Жора хмыкнул. В тихом омуте черти водились весёлые – он давно это понял. – Хочешь – на свадьбе тоже станцуем танго вместо вальса? – Хочу. Под финальные громовые и радостные раскаты военного оркестра Жора резко наклонился вперёд, держа Алёну за спину. Та, полностью доверившись ему, откинулась назад. Её золотистые волосы почти касались теперь земли. Они напряжённо, пытливо и радостно смотрели друг другу в глаза. – Ура! – крикнул какой-то очень знакомый весёлый голос. – Ура! Ура! – понеслось по всей толпе. Афипский и Северская торопливо выпрямились и обернулись. Так и есть – рядом с музыкантами стоял и счастливо смеялся, маша им рукой, Дарен. Волосы у Кубанова снова были русые – Лёша воспринял просьбу брата всерьёз и добыл-таки ему краску. И пусть под краской он был ещё седой – Жора и Алёна несказанно обрадовались, увидев его в День Победы (и своей помолвки) таким же, каким он был до войны. Жора тоже рассмеялся, схватил Алёну за руку и кинулся через расступившуюся толпу к Кубанову. Алёна сияла улыбкой, не замечая, что туфли уже натёрли ей ноги. – Дурни вы мои! – Дарен поймал их обоих в объятия и крепко стиснул за плечи. – Ну сколько ж вы друг друга и весь юг мурыжили, балбесы! Алёна и Жора наперебой затараторили что-то возмущённо-смущённое, но Дарен, не слушая их, ещё крепче стиснул объятия. И Северская с Афипским притихли. Май. День Победы. Счастье. Любовь. Красота. Цветы. Семья. Солнце. Наконец-то у них снова было всё.