Глава 1. Тоша.

Мой отец и дедушка приобрели участок земли в 1993 году и начали строить на нём загородный дом. Всё делали сами — от фундамента до последней черепицы на крыше. Это был двухэтажный дом с карамельными стенами из деревянного сайдинга. Карамельным я его называла из-за лака, которым покрывали доски: в некоторых местах он стекал густыми каплями, застывая, будто кто-то варил сахарные леденцы и обронил пару капель прямо на стены нашего дома. Я помню, как начала ездить туда лет с шести, хотя фотографии свидетельствуют об обратном. Память сыграла со мной в прятки — вытеснила более ранние поездки. Но я всегда знала: он был в этом доме. Он — в каждой доске, в каждом гвозде, в каждом скрипе нашего карамельного домика. Окна в доме были большие, квадратные, в белых массивных рамах с резными наличниками. И лишь одно маленькое окошко — круглое, почти под самой крышей — выделялось среди остальных. Оно находилось в лестничном пролёте на второй этаж. В детстве я обожала заглядывать в него: это было моё личное окно в иные миры, мой иллюминатор на борту космического корабля. Росту мне не хватало, чтобы увидеть что-то, кроме неба. Там я наблюдала пылающее солнце, грозовые тучи… и, главное — звёзды. Алмазная россыпь светила на меня из глубин вселенной, молчаливая и таинственная. А затем медленно поднималась Луна — величественная, безупречная, как королева, выходящая на сцену. Это окно открывало для меня вселенные, иные — и потому такие манящие. Конечно, если бы я могла забраться повыше, то увидела бы наш участок: деревья, усыпанные сливами и грушами, цветущие яблони и маленькую зелёную бытовку. В бытовке хранились садовые инструменты, дрова, жестяные вёдра… и папина рабочая одежда. Я не знаю, чего именно я боялась — темноты, отсутствия света, или самого ощущения, что эти вещи больше никогда не будут надеты. Они будто насмехались надо мной, как привидения, застывшие в безмолвном укоре: всё, что осталось — лишь память, застывшая в складках ткани. И всё же я любила ездить в этот дом. Во многом — благодаря моим двум старшим сёстрам, родной и двоюродной, которые брали меня с собой в компанию дачных подростков. Это были обычные ребята, которых, как и нас, родители привозили сюда на лето. Они казались мне взрослыми, очень взрослыми — настолько, насколько взрослым кажется пятнадцати- или шестнадцатилетний подросток для маленькой девочки. Мы часто собирались в берёзовой роще, которая была настоящим оазисом юности — местом смеха, первой влюблённости и светлых лиц, освещённых пламенем вечернего костра. Каждый дорожил этим уголком. Ведь у подростков так мало по-настоящему своего, а здесь у нас был целый участок, который мы облагораживали, как могли. Кто-то принёс старый диван, кто-то — брёвна, кто-то повесил тарзанку на алом канате. Но венцом творения стал дом на дереве. Пусть это было всего лишь дощатое основание с четырьмя бортиками и крышей из целлофана — для нас это был настоящий замок. Я любила это место не только за летнюю свободу и забвение школьных будней. Там меня ждала вторая семья. Да, именно семья — так мы друг друга и называли. Компания состояла из подростков разных возрастов, и с какого-то момента каждый получил «родственную» роль. Я, как самая младшая, не могла претендовать на звание бабушки, и потому сразу стала чьей-то младшей сестрой, племянницей, внучкой… и дочерью. Моим «папой» стал парень, в которого были влюблены почти все девчонки не только из нашего СНТ, но и соседних. Его звали Антон, но все звали его Тоша. Он был высокий, крепкий, с короткими тёмными волосами и добрыми, озорными карими глазами. В его взгляде всегда таился и свет, и шутка. Красный мотоцикл, природное обаяние, безусловное лидерство и отменное чувство юмора — всё, о чём мечтали девчонки. И он выбрал меня — назвал своей дочкой. Я уверена, мой родной отец тоже звал меня так, но память не оставила мне этого. Возможно, это где-то глубоко, в чертогах сознания… но я не могу вспомнить. А вот от Тоши — помню. И это согревало мою детскую душу. Мы сидели у костра до самого утра, говорили о будущем, о прошлом, о жизни. Я редко понимала суть разговоров, но Тоша всегда обращался ко мне. Спрашивал, как дела, как успехи в школе, следил, чтобы меня, как самую младшую, не забывали, давал высказаться. Он обожал меня. Приносил угощения, катал на спине, укрывал курткой. А ещё каждые пару недель знакомил меня с новой «мамой». Девушки соперничали за его внимание, а он не возражал. Но было одно обязательное условие: понравиться мне. Только с моего одобрения он включал её в нашу «семью». Честно говоря, не помню случая, чтобы я кому-то отказала — думаю, ему просто нравилось, что я имею голос. Он знал мою историю — и ему хотелось подарить мне роль любимой дочки. Тоша часто с отеческой гордостью говорил, что я вырасту красавицей, и что каждый, кто причинит мне боль, будет жалеть об этом. Я не придавала этим словам особого значения — до тех пор, пока не убедилась в их искренности. Однажды, после очередного «семейного» пополнения, одна из обиженных девушек сказала обо мне что-то неприятное. Когда Тоша об этом узнал, впервые в жизни я увидела, как мягкий и вальяжный лев оголил когти. Он выгнал её из компании — и никто не посмел возразить. Он был главой нашего прайда. И как истинный лев, защищал своего львёнка. Меня. Шли годы. Мы взрослели. Каждый постепенно погружался в свои заботы. Кто-то приезжал на дачу всё реже, кто-то вовсе исчез. Я тоже. Наступил возраст, когда интернет стал интереснее костра, а одиночество — понятнее дружбы. Это была естественная часть взросления. Я почти забыла дачное детство, пока однажды мне не позвонили. И воспоминания, некогда тёплые, окрасились в серые тона. Мне сообщили, что Тоша умер. Я не могу точно описать, что почувствовала, но знала одно: прайд лишился своего льва. Говорили, смерть его была связана с криминалом. Не берусь судить. У таких, как он, всегда найдутся завистники. Я не осуждала — и только после его смерти поняла истинный смысл фразы: «О мёртвых — либо хорошо, либо никак». А о нём я могу говорить только хорошее. Он никогда не сделал мне зла. Он был моей опорой. И пусть жестоко и больно — но я благодарна, что хотя бы один раз в жизни могла назвать кого-то папой и услышать в ответ: «Это моя дочь». Так я потеряла своего второго «отца». Я не смею сравнивать их — но я безмерно благодарна Тоше. И навсегда останусь благодарна ему за то, что он подарил маленькой девочке самое важное — быть любимой дочкой. Спи спокойно, Тоша.